Политика

Кризис командования

Когда президент Дональд Трамп покинул пост 20 января 2021 г., многие из тех, кого беспокоили отношения между военными и гражданскими в Соединённых Штатах, вздохнули с облегчением. Напрасно.

Да, Трамп использовал военных как политическую опору, называл некоторых «мои генералы», а Пентагон между тем затягивал его попытки вывести американские войска из горячих точек по всему миру. Но проблемы в отношениях между военными и выборными госчиновниками не при Трампе начались и с приходом Байдена не закончились.

Гражданский контроль армии твёрдо закреплён в Конституции США, вооружённые силы подчиняются президенту и законодательной власти. С 1947 г. Конгресс выстроил жёсткую систему институтов, поддерживающих такие отношения. Однако в последние тридцать лет гражданский контроль деградировал – медленно, но верно. Высшие офицеры по-прежнему следуют приказам и избегают открытого нарушения субординации, но их влияние возросло, в то время как механизмы надзора и подотчётности дают сбой. Сегодня президенты опасаются оппозиции военных и вынуждены считаться с этим институтом, который выборочно имплементирует распоряжения исполнительной власти. Нередко высокопоставленные офицеры ограничивают возможности гражданских должностных лиц – генералы могут вести войну так, как считают нужным.

Таким образом, гражданский контроль – нечто большее, чем вопрос, игнорируют ли военные лидеры приказы или стремятся свергнуть правительство. Речь о том, в какой степени политики способны реализовать цели, для достижения которых их избрал американский народ. Гражданский контроль – не бинарный параметр, он измеряется степенями. Поскольку военные фильтруют информацию, которая нужна гражданским должностным лицам, и выполняют их распоряжения, они обладают огромным влиянием на процесс принятия решений. Даже если последнее слово остаётся за выборными должностными лицами, те могут просто не иметь реального контроля, когда генералы навязывают свои варианты или затягивают внедрение предписанного – что они часто и делают.

Перезапустить эти отношения – трудная задача. Конгресс должен настойчиво осуществлять надзор и спрашивать с военных независимо от того, кто возглавляет Белый дом. Министры обороны должны нанимать квалифицированный гражданский персонал, состоящий из политических назначенцев и гражданских служащих. Но самое главное: общество должно быть бдительно и готово призвать к ответу и гражданских лидеров, и генералов.

Потерянный рай

Свидетельства упадка гражданского контроля над военными найти нетрудно. За последние несколько десятилетий руководители вооружённых сил постоянно мешали выполнению решений президента по военной политике либо затягивали процесс. В 1993 г. Колин Пауэлл, будучи председателем Объединённого комитета начальников штабов, помог пресечь попытки Билла Клинтона снять запрет на службу в армии для геев, в итоге был выработан уже не действующий сегодня компромисс «не спрашивай, не говори». Президенты Обама и Трамп жаловались, что военные загоняли их в угол, ограничивая варианты действий и сливая информацию, – в результате приходилось одобрять увеличение численности войск, которое Белый дом не поддерживал. Обаме генералы дали понять, что примут только агрессивную стратегию борьбы с боевиками в Афганистане, хотя администрация была против. Позже Обама уволил командующего войсками США в Афганистане Стэнли Маккристала, после того как представители его штаба пренебрежительно отозвались о сотрудниках Белого дома в беседе с журналистами. А Трамп, в свою очередь, видел, как военные спускают на тормозах его приказы о выводе американских войск из Афганистана и Сирии. Хотя это были предвыборные обещания Трампа, он был вынужден отступиться, когда генералы заявили, что это невозможно сделать, а такие шаги нанесут вред национальной безопасности.

Конечно, высшее военное руководство не всегда получает всё что хочет, но обычно всё же больше, чем следовало бы. Кроме того, их полномочия выходят за рамки резонансных решений о размещении войск за рубежом или сокращении контингента. Влияние военных демонстрируется по сто раз в день – бюрократическими манёврами в Пентагоне, политическими дискуссиями в Белом доме, во время выступлений на Капитолийском холме. Подобное каждодневное взаимодействие ведёт к смещению принятия решений от гражданских сотрудников Министерства обороны к кадровым офицерам. Внутри Пентагона военное руководство часто пренебрегает советами и аналитическими материалами гражданского персонала – свои предложения они отправляют напрямую министру обороны, минуя полный интриг процесс допуска к информации, который должны проходить лица, не носящие форму.

Признаки разрушения гражданского надзора легко обнаружить и за пределами Пентагона. Конгрессмены, руководствуясь партийными интересами, слишком редко требуют, чтобы военные подчинялись гражданской власти. Так, при администрации Обамы ряд экспертов и по меньшей мере один член Конгресса предлагали, чтобы Мартин Демпси, председатель Объединённого комитета начальников штабов, ушёл в отставку в знак протеста против решений президента в ходе кампании по борьбе с «Исламским государством» (ИГИЛ). Таким образом, предполагалось использовать Демпси, главного военного советника президента, в качестве рычага в межпартийной борьбе вокруг внешней политики Обамы. При Трампе многие демократы приветствовали отставных и действующих генералов, которые возражали против решений президента. К числу заводил можно отнести Джеймса Мэттиса (министр обороны), Джона Келли (министр внутренней безопасности, затем руководитель аппарата Белого дома) и Герберта Макмастера (советник Трампа по нацбезопасности). Некоторые оппоненты Трампа даже требовали, чтобы высшее военное руководство задумалось об отстранении президента от должности. В августе 2020 г. два известных отставных офицера Джон Нагль и Пол Инглинг написали открытое письмо председателю Объединённого комитета начальников штабов Марку Милли с призывом сделать именно это, если президент откажется покидать Белый дом, проиграв на выборах. Хотя эти офицеры в некоторой степени успокоили тех, кого тревожила непоследовательная политика Трампа, они подорвали гражданский контроль, предположив, что сдерживать высшее должностное лицо – задача военных.

Когда политики одобряют неподчинение военных ради своих интересов, они наносят долгосрочный ущерб главенству гражданских властей.

Сам по себе надзор тоже стал политизированным. Для руководства Пентагоном всё чаще выбирают людей с военным опытом. Трамп назначил министром обороны бывшего генерала Мэттиса, а Байден утвердил на этом посту Ллойда Остина. В обоих случаях Конгресс проигнорировал требование, что офицер должен находиться в отставке не менее семи лет, прежде чем занять высший пост в Минобороны. Правило, которое ранее нарушалось только один раз, призвано давать приоритет руководителям, далёким от образа мыслей и социальных связей военных. В идеале министрам обороны должно быть комфортно функционировать как гражданским должностным лицам, а не солдатам. Поэтому выдвижение, а затем назначение Мэттиса и Остина является нарушением практически 70-летней традиции – после реформ 1947 г. главой Пентагона не мог стать недавно ушедший в отставку генерал.

Нет очевидных причин считать, что люди с военным опытом больше подходят для того, чтобы контролировать военных со стороны Конгресса или президента, – множество причин подозревать противоположное. Солдат учат следовать приказам, не задумываясь о последствиях, как должен поступать гражданский чиновник. Более того, военнослужащих учат держаться в стороне от партийных дебатов, в то время как работа министра обороны требует политических навыков и компетентности. Однако, как показывают назначения Мэттиса и Остина, военная служба становится обязательной опцией для кандидатов на политические должности в Пентагоне, которые ранее занимали гражданские, причём речь идёт не только о высших постах.

Между тем общество не может добиться, чтобы избранные лидеры привлекли военных к ответственности. Многие американцы скорее готовы вознести военных на пьедестал и восхищаться ими. Повторение мантры «поддержите наши войска» заменило патриотический долг спрашивать с института, которому эти войска служат. В ходе опросов большинство граждан не хотят высказываться о военных, не говоря уже о том, чтобы критиковать их руководителей. По данным исследования YouGov 2013 г., от 25 до 30% опрошенных, не служивших в армии, предпочитали отвечать «не знаю» или «нет мнения» на вопросы об армии.

В лучшем случае эти тенденции защищают военных от тщательного надзора, в худшем – позволяют действовать безнаказанно. В полной мере эта исключительность была продемонстрирована на пресс-конференции в Белом доме в октябре 2017 г.: обсуждался звонок Трампа вдове погибшего солдата, и глава аппарата Белого дома Джон Келли, отдавший военной службе более 40 лет и потерявший сына в Афганистане, отказался разговаривать с журналистами, которые не знают семьи, где кто-то погиб в бою. Пресс-секретарь Белого дома Сара Хакаби Сандерс позже сделала замечание журналистам, которые осмелились задать вопрос Келли. «Дискутировать с четырехзвёздным генералом морской пехоты совершенно неуместно», – сказала она.

История вопроса

Отчасти упадок военно-гражданских отношений обусловлен институциональными изменениями. По мере того как Соединённые Штаты становились мировой державой, выборные лидеры создавали бюрократическую структуру для повседневного управления вооружёнными силами. Когда в начале холодной войны стало ясно, что американский военный истеблишмент слишком велик, чтобы президент и Конгресс могли контролировать его самостоятельно, был принят Акт о национальной безопасности 1947 года. Законом учреждён институт, который в итоге стал называться Министерством обороны во главе с гражданским министром, который должен обладать управленческим опытом и пониманием проблем внутренней политики. Этот человек получал неординарную работу – обеспечивать соответствие деятельности военных целям нации, которые определяет избранное политическое руководство. Конгресс предоставлял министру обороны гражданский персонал, состоящий из людей, имеющих опыт работы во власти, бизнесе и науке.

Но в 1986 г. Конгресс ненароком уничтожил всю эту работу. Акт 1947 г. заменил Закон Голдуотера–Николса о реорганизации Министерства обороны, по которому полномочия и ресурсы перешли от гражданского руководства к военному. После принятия этого закона огромный, хорошо обеспеченный военный персонал вытеснил гражданских сотрудников из Пентагона и других правительственных структур. Например, сегодня послы и другие гражданские должностные лица часто зависят от регионального военного командования при получении ресурсов, включая самолёты и логистическую поддержку, необходимую для выполнения их обязанностей. Региональные командующие также имеют трансграничные функции, что де-факто даёт им дипломатические полномочия, поэтому они встречаются не только с коллегами-военными, но и с руководителями иностранных правительств. Военные чиновники, возглавляющие программы сотрудничества и содействия в сфере безопасности, выросли как количественно, так и по степени влияния, опять же вытеснив своих гражданских коллег из Госдепартамента.

Общеизвестно, что дипломаты недофинансированы в сравнении с военными. Даже бывшие министры обороны, включая Мэттиса и Роберта Гейтса, предупреждали Конгресс о рисках недофинансирования Госдепартамента. Но никто ничего не предпринимал. Без серьёзных попыток изменить баланс военный персонал со своими ресурсными преимуществами будет и дальше подрывать гражданский контроль. Военные станут приобретать дополнительные возможности, которые смогут использовать в бюрократической борьбе за выработку и реализацию той или иной политики.

В то же время выхолащивание процессов гражданского контроля происходило и в самом Министерстве обороны. В последние годы Пентагон столкнулся с огромными трудностями в привлечении, сохранении и управлении гражданскими профессиональными кадрами, задача которых – надзор за кадровыми военными. Эти вызовы – результат недостаточных инвестиций в гражданские рабочие места. Систематической подготовки гражданского персонала практически нет, обычно этих сотрудников просто бросают в глубины Пентагона, предоставляя самостоятельно выплывать или идти на дно. Для военных же существуют программы профессионального образования и различные возможности для развития карьеры.

К 2018 г. ситуация ухудшилась настолько, что Национальная комиссия по оборонной стратегии – специальный орган Конгресса, состоящий из представителей обеих партий – пришла к выводу: отсутствие гражданских голосов в принятии решений по вопросам национальной безопасности «подрывает концепцию гражданского контроля». Эти проблемы стали ещё острее в период президентства Трампа, когда в Пентагоне появилось огромное число действующих чиновников и вакантных позиций. Но проблемы с гражданским персоналом возникли задолго до прихода Трампа к власти.

Игра в политику

Партийная поляризация также подорвала гражданский контроль. После терактов 11 сентября уважение к военным в обществе возросло, и политики это заметили. Выборные руководители охотно игнорировали военно-гражданские нормы, избегали серьёзного надзора и подотчётности, поощряли неисполнение приказов военными, чтобы набрать политические очки в борьбе с оппонентами.

Сегодня в обеих партиях зарабатывают капитал на престиже военных, чтобы защититься от критики и атаковать конкурентов, – обычно это беззатратная стратегия, учитывая популярность военных. Во время избирательных кампаний кандидаты часто заявляют, что военные отдают предпочтение именно им. В 2020 г. в рекламном ролике Трампа звучал слоган «Поддержите наши войска», а Байден ссылался на данные опроса The Military Times, согласно которым он пользовался поддержкой военнослужащих. Кандидаты регулярно пытаются заручиться симпатиями отставных генералов и даже используют их в качестве партийных цепных псов. На съезде Республиканской партии в 2016 г. советник Трампа Майкл Флинн, который к тому моменту всего два года был в отставке, критиковал Хиллари Клинтон и призывал собравшихся скандировать «За решётку её!». Став президентом, Трамп неоднократно выступал перед военными. На авиабазе Макдилл он заявил: «Мы провели отличные выборы. Я видел цифры – я нравлюсь вам, а вы нравитесь мне». В предвыборных роликах некоторые кандидаты – ветераны вооружённых сил использовали свой опыт, чтобы разделить людей на служивших и не служивших в армии. В 2020 г. конгрессмен-республиканец от Техаса Дэн Креншоу, бывший «морской котик», выпустил ролик в духе «Мстителей», в котором были представлены ударные вертолёты, истребители и сам Креншоу, прыгающий с парашютом из самолёта.

Гораздо чаще игнорируются менее очевидные моменты политизации – когда президенты появляются в куртках-бомберах или лётных костюмах перед военной аудиторией или предпочитают выступить с речью по вопросам внешней политики в Вест-Пойнте, а не в гражданском университете. Все эти действия укрепляют убеждённость в том, что служба в армии престижнее других видов госслужбы.

Таким образом политики пытаются увеличить преимущество на выборах, но на самом деле лишь подрывают собственный авторитет.

Превознося вооружённые силы, они приучают общество, что выборные должностные лица пойдут на уступки военным и будут полагаться на них при принятии важных решений. Та же динамика заставляет поощрять офицеров к выполнению роли «взрослых в комнате», сопротивлению, критике курса оппозиционной партии или отставке в знак протеста против законного приказа президента. Такое поведение даёт краткосрочные преимущества (если, конечно, военные руководители действуют правильно), но искажается представление о том, что гражданские должностные лица избираются для реализации определённой политики.

Военные тоже сыграли роль в деградации гражданского контроля. Во-первых, подорвана этика внепартийности. До 1976 г. большинство высших офицеров не афишировали партийную принадлежность, сегодня почти три четверти военных, согласно опросам, проведённым в военных колледжах в 2017–2020 гг., заявляют о приверженности той или иной партии. Многие офицеры с готовностью публикуют политические комментарии в социальных сетях, прошлые поколения такая открытость заставила бы краснеть. Участие отставных генералов в политике, особенно в предвыборных кампаниях, свидетельствует, что военные подвержены партийным расколам. Высшему военному руководству пока не удалось справиться с проблемой – на подобное поведение либо закрывают глаза, либо приписывают его нескольким паршивым овцам. Однако из-за молчания руководства афиширование партийной принадлежности становится нормой, военные считают допустимым занимать ту или иную сторону в политике. Как показали последние опросы высших действующих офицеров, почти треть замечала, что их коллеги публикуют в соцсетях уничижительные комментарии об избранных чиновниках.

Кроме того, военные затрудняют гражданский контроль, демонстрируя своё превосходство коллегам-гражданским. Как показывают опросы, многие военные считают, что одно их решение пойти на военную службу даёт им моральное превосходство над остальными американцами. Согласно исследованию NORC 2020 г., это чувство превосходства распространяется и на тех, чья работа связана с риском – врачей, борющихся с пандемией, дипломатов в зонах конфликта или на сложных заданиях. Иногда военнослужащие ставят под вопрос легитимность гражданских лиц, осуществляющих надзор, особенно если не разделяют их политические взгляды.

Ещё один фактор, подрывающий авторитет гражданских, – убеждённость военных в том, что они должны обладать исключительным контролем над тем, что считают своими делами. Эта концепция, поддержанная политологом Сэмюэлом Хантингтоном, предполагает, что военные имеют право сопротивляться, если гражданские пытаются вмешиваться в вопросы вооружённых сил. Согласно концепции, автономность – это право, а не привилегия. Но военные и политические проблемы различаются не так сильно, как считают многие офицеры, а опыт других стран показывает, что вполне допустимы альтернативные модели: например, в Европе военные руководители привыкли к более тщательному надзору, чем в США.

Голливудский подход

Многие из этих проблем нашли отражение в американской культуре. Американцы всё больше склонны относиться к вооружённым силам как к фетишу и считать истинными патриотами исключительно людей в погонах. По данным опроса Gallup, общество более уверено в армии, чем в любом другом национальном институте. Это восхищение в сочетании с падением доверия к гражданским организациям означает, что, по мнению значительной части населения, люди в форме должны руководить не только вооружёнными силами, но, возможно, и всей страной.

Обожание отчасти обусловлено усилиями вывести военных из кризиса после войны во Вьетнаме. В 1980 г. Эдвард Мейер, начальник штаба сухопутных войск, назвал армию «выхолощенной», в том же году операция по освобождению американских заложников в Иране закончилась катастрофой, продемонстрировав обществу, насколько истощены войска. Конгресс пытался исправить ситуацию, увеличивая оборонные расходы, а сами люди в форме усердно старались восстановить имидж с помощью поп-культуры. В 1980-х Пентагон участвовал в создании таких блокбастеров, как «Лучший стрелок», сегодня эта практика продолжается – например, фильм о супергероях «Капитан Марвел». Условием сотрудничества и предоставления оборудования для съёмок было одобрение сценария, так генералы могли влиять на сюжет и продвигать свой бренд.

Ещё одна проблема – склонность рекрутировать военнослужащих из конкретных групп американского общества. Во время войн в Афганистане и Ираке призывов к национальной мобилизации практически не было, обществу оставалось лишь благодарить военных за их службу. Военные тем временем приложили все усилия, чтобы почтить солдат патриотическими демонстрациями, прославляющими благородство их службы, особенно во время студенческих и профессиональных спортивных соревнований. Эти тренды укрепили убеждённость в исключительности военнослужащих – они лучше, они другие, они не такие эгоистичные, как гражданские, которые их приветствуют.

Меняться или погибнуть

В совокупности эти факторы ослабили институциональные процессы, внепартийность и общественные ценности, которые исторически поддерживали принцип гражданского контроля над военными в рутинной, часто малопривлекательной работе. Но ущерб можно компенсировать. Институциональные реформы дают наибольший шанс на успех. Политикам обеих партий пойдёт на пользу улучшение гражданского надзора.

Конгресс мог бы начать с перераспределения полномочий в Министерстве обороны от Объединённого штаба и оперативных командований (11 командований с определёнными географическими или функциональными обязанностями) к гражданскому персоналу офиса министра обороны. Конгрессмены могут сделать это, отвергнув призывы к дальнейшему сокращению гражданского персонала Пентагона и ликвидировав дублирующие функции Объединённого штаба и оперативных командований, где в сумме насчитывается 40 тысяч позиций. Параллельная программа по подготовке и переподготовка гражданских кадров позволят удлинить скамейку гражданских сотрудников Пентагона.

Конгресс также должен пересмотреть усилия по предоставлению председателю Объединённого комитета начальников штабов функции «глобальной интеграции» военных возможностей США – инициатива появилась, когда с 2015 по 2019 г. пост занимал Джозеф Данфорд. Идея заключалась в том, чтобы глава Комитета начальников штабов разобрался с пересекающимися географическими требованиями, ограничил полномочия оперативных командований и расставил ресурсы по приоритетам. Но с этой ролью лучше справится гражданский персонал офиса министра обороны, а не разросшийся штаб.

Военные также должны осознать собственную роль в подрыве гражданского контроля. Знак качества любой профессии – способность устанавливать стандарты поведения, а военным иногда не удаётся удержать офицеров от партийной деятельности. Действующие офицеры должны публично отмежеваться от отставных генералов, которые вредят этике внепартийности вооружённых сил, участвуя в предвыборных кампаниях и других политических мероприятиях. Отставным офицерам следует оказывать давление на политически активных коллег. Если это не подействует, Конгрессу придётся рассмотреть введение четырёхлетнего периода, в течение которого отставным генералам и адмиралам будет запрещено участвовать в партийной деятельности – по аналогии с лоббистами.

Наконец, военное руководство должно донести до военнослужащих важность внепартийности, в том числе в социальных сетях. Для этого потребуются чёткие нормы регулирования и их последовательное введение. Руководству следует также пересмотреть взгляды на профессионализм военных – отказаться от идеи исключительности и принять необходимость гражданского контроля.

Другие сферы, требующие реформ, в частности среди выборных гражданских руководителей, вряд ли будут преобразованы в ближайшем будущем. Сегодня политики не ощущают последствий политизации военных и продолжат это делать. Однако избранные руководители могут начать разбираться с проблемой, отказавшись от практики заручаться поддержкой и рекомендациями отставных генералов. Они могут прекратить использовать военных в качестве аудитории партийных съездов и заявлять в предвыборных роликах, что их поддерживают военные. Ветераны, резервисты и члены Национальной гвардии должны перестать использовать службу в армии для приобретения преимуществ на выборах. Тогда будет положен конец рекламным роликам, в которых утверждается, что кандидаты, прошедшие военную службу, обладают превосходством над остальными.

Политикам не следует продвигать миф о том, что служба в армии – необходимое условие для осуществления надзора за ними. Эта идея не только преуменьшает важность роли гражданских сотрудников, но и символически возвышает военных руководителей над гражданскими в глазах военнослужащих и общества. Введение десятилетнего периода ожидания (или по крайней мере выполнение действующего семилетнего) ‒ когда отставной офицер не может занимать пост министра обороны – необходимый шаг. Так же как и инвестирование в повышение компетентности гражданских сотрудников Пентагона во всех эшелонах.

Наконец, тем, кто продолжает мифологизировать военных в поп-культуре, стоит изменить баланс. Чуть больше «МЭШ» (комедийный сериал 1970-х гг. об армейском медицинском подразделении времён Корейской войны) и чуть меньше воспевания добродетельности солдат смогут гуманизировать военнослужащих и смягчить искажённое представление общества о военной службе.

Нужно вернуть военных на землю, ближе к людям, которым они служат.

Это поможет политикам наладить надзор над военными делами, а американцы начнут воспринимать подотчётность как здоровую практику в демократическом обществе.

Если американцы не признают, что их идиллическое представление о гражданском контроле прогнило, кризис военно-гражданских отношений в США будет усугубляться. Демократические традиции и национальная безопасность страны зависят от этих деликатных взаимоотношений в большей степени, чем полагают многие. Без жёсткого гражданского надзора над военными Соединённые Штаты не смогут остаться демократией и глобальной державой на долгое время.

На четырёх ногах

Алексей Иванов, Кирилл Молодыко

Геополитическое обострение 2022 г. может стать толчком к продовольственным войнам. Государства будут концентрировать физическое продовольствие в пределах своей территории. Решения о поставках в ту или иную страну, вероятно, скоро будут определяться тем, как она голосует в Генассамблее ООН.

Подробнее

#Афганистан #внешняя политика США #Пентагон #политика #США

Read Full Article

На передовой

Тридцать лет назад, в начале 1992 г., группа энтузиастов из числа учёных, военных, дипломатов, журналистов, политических деятелей учредила Совет по внешней и оборонной политике – одну из первых в новой России неправительственных организаций. Прежняя страна, СССР, только что исчезла после довольно мучительной агонии. Государство-правопреемник, Российская Федерация, ещё не успело осмыслить себя – наследником кого и чего оно является.

Те, кого несколько позже стало принято называть элитами, испытывали гамму чувств. От скорби по ушедшей державе до оптимизма в связи с её реинкарнацией на обновлённых основаниях. От стремления к реваншу до желания отмежеваться от прошлого. От уверенности в том, что страна вышла, наконец, на торную дорогу прогресса до ощущения исторического тупика. От идеалистических порывов построить государство будущего до жажды власти и собственности. И так далее. Как бывает в переломные моменты, определить равнодействующую всех этих сил и устремлений было практически невозможно. «Отцы-основатели» СВОП и их единомышленники ставили перед собой главную задачу – собрать воедино неравнодушных вне зависимости от их взглядов и убеждений, наладить постоянный обмен идеями, не допустить атомизации мыслящего сообщества. В условиях кардинального слома всего общественно-политического механизма это было не только важно, но и чрезвычайно сложно. Честь и хвала тем, кто осуществил задуманное.

К годовщине СВОП мы планировали торжества. Но оказалось, что есть вещи поважнее. Спустя тридцать лет наша страна вновь на судьбоносном повороте. Судьбоносном не менее, чем тогда. То, что началось в феврале 2022 г., перевернуло внешнюю и оборонную политику, поставило всех в условия, казавшиеся невозможными ещё несколько месяцев назад, подвело черту под эпохой.

Перед Россией опять стоит задача осмыслить себя заново – от кого и что она наследует.

Лозунги любого толка не помогут, речь идёт о создании иной основы для развития. А для этого нужны непредвзятая оценка того, что происходило и происходит, трезвый анализ причин, приведших к нынешнему кризису, формирование не декларативного, а подлинного консенсуса, создание такой модели взаимодействия общества и государства, которая высвободит энергию первого и обеспечит эффективное функционирования второго. Всё это – вечные российские вопросы, к ним приходится возвращаться на каждом следующем витке. Но они от этого не становятся ни более тривиальными, ни менее насущными. Поэтому Совету по внешней и оборонной политике есть, чем заняться.

Место России в мире не может не измениться. Прежде всего по той причине, что кардинально меняется сам мир. И делает это намного менее предсказуемо, чем тридцать лет назад. Тогда, по крайней мере, было ощущение, что направление его развития определено, победители в холодной войне поведут человечество путём, который считают верным. Задним числом понятна иллюзорность тогдашних ожиданий, но они были сильны. Сейчас нет и их. Что бы ни заявляли ведущие субъекты современных международных отношений, никто не уверен, каким будет завтрашний день. Слишком много накопившихся изменений «выстрелили» в один момент. Российская спецоперация лавину не создала, но она её стронула. А дальше поток обретает уже собственную могучую динамику.

Россия смело и, в общем, добровольно выдвинулась на передовую линию глобального сражения. Кажется, уже не осталось тех, кто полагает, что плёнку можно отмотать назад, – то, что случилось, необратимо при любом исходе острой фазы.

И России нужен «новый курс», если заимствовать понятие из чужой истории. Старый мы отбросили, сочтя ошибочным.

Традиционно любое государство осуществляет деятельность по двум направлениям – во внутренней и внешней политике (экономическая политика охватывает и то, и другое, распределяясь внутри этой рамки). Фундаментальные изменения потребуются в обеих частях.

Внутренняя политика становится, без сомнения, главной сферой, определяющей будущее российского государства. Резко отбросив накопившиеся внешние подпорки и зависимости, Россия сделала выбор в пользу опоры в первую очередь на собственные силы. Планировался ли он именно в такой форме или реакция извне превзошла ожидания – узнаем когда-нибудь потом. Результат – заявка на суверенитет максимального объёма, не взирая ни на какие издержки или внешние ограничители. Заявка принята, остальной мир ждёт, чего Россия добьётся на этом пути. Ответ на вызов, брошенный самим себе, не может быть простым.

С одной стороны, при форс-мажоре такого объёма не обойтись без мобилизационных мер и централизованного управления. Стоит сразу отбросить иллюзии, что в условиях экономической войны и внешних усилий по изоляции России можно сохранить курс в рамках «рыночной целесообразности» и соблюдения неких глобальных правил, чтобы потом вернуться к продуктивному взаимодействию с бывшими/будущими партнёрами – нынешними противниками. На выходе из этого кризиса набор правил всё равно станет совсем другим. Вопрос, будут ли они формулироваться при участии России либо уже окончательно без неё.

С другой стороны, жёсткая авторитарная система, которая предусматривает хождение общества строем, способна дать результат при наличии эффекта масштаба. Китай нарастил огромную совокупную мощь, и её использование позволяет направлять гигантские ресурсы на решение насущных проблем. Переход к полноценному авторитаризму там случился, когда эта мощь была аккумулирована в условиях более гибкого политического и экономического режима, поощрявшего разнообразие инициатив.

В России подобной мощи нет. Более того, общество и экономика вновь брошены в режим выживания – иного рода, чем в 1990-е гг., но всё равно. И государство не сможет компенсировать урон от кризиса, разве что в некоторой степени для самых уязвимых. Выход – максимально возможная свобода для этого самого выживания. Благо, потенциал его у российского населения всегда был велик. Но свобода для граждан требует доверия. Государства к ним. И их к государству. С этим у нас всегда были проблемы в обе стороны.

Неудачи самоорганизации общества в нашей стране известны. Государству никогда не хватало терпения дождаться, когда, набив массу шишек, сформируется нормальное гражданское общество. На половине шишек приходила долгожданная «твёрдая рука», чтобы начать всё заново. Попытки насадить то самое гражданское общество извне, активно предпринимавшиеся в эпоху открытости России, оставили неприятное послевкусие у всех участников и закончились нынешней вакханалией «иноагентства». Когда само государство берётся оркестровать гражданственную составляющую, зачастую выходят очередные бюрократизированные структуры под чиновным кураторством. Это может умножить прикладной инструментарий государства, но не расширяет возможности развития.

Недоверие властей к способности общества сделать что-то самому в сочетании с профессиональными навыками многих видных руководителей российского государства обусловили феномен «специальных операций» как метода отвечать на наиболее важные проблемы страны. В ряде случаев закрытость принятия решений и дискретность целей приносили результат. Однако подобный подход годится при решении задач тактического характера. Когда же речь заходит о вопросах стратегических, касающихся всех и надолго, вопросах войны и мира, в конце концов, такая методология становится рискованной. Даже если после принятия «специальных решений» общество мобилизуется на поддержку средствами пропаганды. Так можно обеспечить лояльность, но не сопричастность. Между тем без сопричастности граждан раскрыть потенциал государства в условиях острого кризиса не получится.

Итак, перед внутренней политикой стоит задача создать новый баланс между обществом и государством, основанный на качественно ином уровне доверия. А что с внешней?

Рискнём предположить, что для России на предстоящий период заканчивается внешняя политика в привычной нам форме. Привычная форма – это многолетняя (ещё с 1990-х гг.) работа по возвращению нашей страны на значимые позиции в мире. Восстановление статуса взамен того, что был утрачен с распадом СССР. Эта задача в той или иной степени была решена к середине прошлого десятилетия. Сочетанием действий по разным направлениям – от активности в международных институтах и отдельно с ключевыми партнёрами до точечных военных операций и экономических сделок – Россия добилась видного места, хотя не ведущей роли в мировой системе. Продолжение подобной деятельности предполагало постепенное укрепление позиций, однако уже без прорывов, фиксацию достигнутого статуса в ожидании предстоящих изменений положения дел на международной арене.

Теперь это утрачивает смысл. Наработанное за истекшие годы отчасти аннулировано катаклизмом, отчасти сохраняет значение, но в намного меньшей степени, чем прежде. Мировые изменения начались (та самая стронутая лавина), и интенсивность такова, что влиять на них сейчас практически невозможно – не только России, но, пожалуй, никому. На смену «внешней политике» России приходит её «международное положение» – окружающие обстоятельства, на которые надо реагировать: приспосабливаться, использовать, сдерживать, предотвращать и так далее. Большинство из этих обстоятельств будут в обозримой перспективе иметь характер вызовов в большей степени, чем возможностей. А способом воздействия нашей страны на мировую ситуацию становится не дипломатия и иные привычные инструменты международно-политического обихода, а само наличие России в мировом контексте. Её выживание, развитие, достижение поставленных целей, сохранение себя в качестве важнейшего элемента мирового ландшафта. Иными словами – выполнение задач, описанных во внутриполитической части. Будущее место страны на политической карте планеты зависит от этого. А не от вычерчивания схем того или иного варианта мироустройства.

Представители внешнеполитического сообщества не останутся без работы.

Напротив, им выпадает важнейшая миссия, но намного более практического рода. Неустанное выстраивание самых разных связей со странами, группами стран, организациями, отношения с которыми могут помочь решению актуальных задач выживания и развития России. В максимально прикладном ключе, на любом уровне и почти любыми средствами. Это потребует недюжинного мастерства, не обязательно зрелищного, даже наоборот – чем меньше внимания будет привлекать эта работа, тем лучше. Эффектная часть, связанная в последние годы в основном со всё более острой полемикой на западном направлении, перестаёт иметь практическое значение. С отношениями всё понятно, любой спор с Западом будет, по сути, направлен на себя самих, а не на собеседника, который не будет ни слушать, ни слышать. Кардинальная переориентация внешнеполитических активов с западного фланга на другие – очевидная необходимость. Те минимальные возможности взаимодействия, которые переживут нынешнюю встряску, потребуют гораздо меньших ресурсов.

Следующая фаза развития России в мире будет продолжаться не тридцать лет. Всё очень ускорилось, и в ближайшие пару лет станет понятно, на какую траекторию выйдет наша страна. Опыт первого тридцатилетия, кажущийся сегодня безвозвратным, ещё пригодится. В русской истории ничего никогда не повторяется буквально, но ничто и не исчезает бесследно, возвращаясь на новом этапе. Сила это или слабость – можно спорить. Но исключений из этого правила пока не было.

№3
2022 Май/Июнь

Полистать номер

#внешняя политика России #геополитика #Запад #мировой порядок

Read Full Article

На четырёх ногах

На некоторых товарных рынках, в том числе газовом, естественным эволюционным путём сложилась система «четырёхногого стула» организации торговли, включающая:

долгосрочные контракты;
относительно краткосрочные фьючерсы;
спотовый рынок;
развитую товарную биржу, на которой реально представлены интересы ключевых производителей и покупателей товара из разных государств.

Однако на международных рынках продовольствия нет элементов 1 и 4, в силу чего эти рынки напоминают стул на двух ножках, то есть, крайне шаткую, неустойчивую и нестабильную конструкцию.

Разумеется, горячей темой является сейчас идея перехода к торговле природным газом на российские рубли, а также возможного перевода на рубли иных стратегически важных товаров, в том числе нефти и пшеницы. Тем не менее пока газовая сфера остаётся в долларах и евро – их просто нужно полностью обменивать на рубли на Московской бирже. Но используемые в торговле денежные единицы априори должны выполнять хотя бы четыре из пяти традиционных функций денег (без пятой спорной функции так называемых «мировых денег»): средство платежа, мера стоимости, средство обращения, средство накопления стоимости. В противоположном случае реальный физический товар фактически предлагается передавать за символы, за которые ничего невозможно встречно приобрести взамен. Мы полагали, что в этих условиях расчёты по экспорту будут переведены из безналичных долларов и евро в наличные. Этого не происходит, но возможно, объясняется тем, что российские власти стратегически выбрали путь учреждения общей платёжной единицы вместе с пулом стран Востока.

Право Всемирной торговой организации (ВТО) идеологически базируется на постулате, что товар можно купить за деньги. Создание ВТО в 1995 г. было нацелено в первую очередь на удешевление товаров. Да, в рамках регуляторного поля ВТО допускается возможность ограничений по мотивам национальной безопасности[1], но никто не предполагал, что оно будет столь широко применяться в торговле невоенными товарами и услугами. Право ВТО, которое в основных своих положениях действует сейчас в редакции 1995 г. с мизерными добавками, сфокусировано на том, чтобы удешевить товары путём снижения импортных пошлин, запрета экспортных пошлин, установления ограничений на введение антидемпинговых, компенсационных и защитных мер.

Но в ситуации, когда товары вообще нельзя купить за деньги, не стоит исключать выхода России из ВТО и перехода на прямые двусторонние договоры с торговыми партнёрами.

Кроме того, даже цель снижения цен в рамках ВТО в целом призрачна, так как её невозможно достичь без антимонопольного регулирования. На заре международного регулирования торговли в 1947 г. обоснованно предлагалось начать создавать международную торговую систему в рамках GATT – предшественника ВТО – именно с антимонопольного регулирования[2]. Но попытки были торпедированы американским правительством. И в целом краеугольный принцип ВТО (Most Favoured Nation, MFN) лежит в руинах.

Деградация происходит даже в антидемпинговой сфере, где ВТО была относительно эффективна ещё пять-десять лет назад. Так, Евросоюз попытался обосновать, что якобы нерыночное ценообразование на газ внутри России приводит к несправедливому занижению цен российского экспорта. И это, в свою очередь, должно являться основанием для применения антидемпинговых пошлин против российских товаров. Указанный спор (о так называемых «энергокорректировках») Россия выиграла в рамках ВТО в первой инстанции (июль 2020 года). Но решение уже почти два года не вступает в силу, так как ЕС подал апелляцию[3]. Рассмотреть её некому, ибо Апелляционный орган ВТО не функционирует с декабря 2019 г.: полномочия всех его членов постепенно истекли, а назначение новых блокируют Соединённые Штаты.

В среде специалистов по интеллектуальной собственности широко обсуждается отмена в ряде случаев выплаты вознаграждений западным правообладателям за использование их патентов в России. А также происходящая сейчас в России легализация параллельного импорта, которая последние десять лет торпедировалась лоббистами западного бизнеса. При этом встречно от России, наоборот, настоятельно требовали разрешить параллельный импорт. Так, в 2012–2017 гг. «Газпром» вёл тяжбу с Еврокомиссией, которая считала антимонопольным нарушением запрет в контрактах «Газпрома» одним странам реэкспортировать газ внутри ЕС в другие страны, пользуясь разностью цен. В конечном счёте «Газпром» уступил требованиям комиссии[4].

Не имея возможности в пределах ограниченного объёма нашей статьи вдаваться в технические детали так называемого гронингенского принципа, применяемого при формировании стоимости природного газа, отметим, что соответствующие долгосрочные контракты пока выполняются. Они позволяют покупателю чётко понимать, что он получит нужные объёмы газа, избавляют его от головной боли поиска сырья, например, в период пикового спроса. Однако если газ становится биржевым товаром, он наследует проблемы нефтяного рынка, главная из которых – непредсказуемость цен, возможность их скачков, что затрудняет развитие экономики. Но и продавцу долгосрочные гарантии сбыта облегчают принятие инвестиционных решений[5]. Тем не менее вместо укрепления стабильности международных товарных рынков путём поощрения долгосрочных контрактов Европейская комиссия в декабре 2021 г. приняла прямо противоположное решение. А именно – обнародовала план постепенного запрета долгосрочных газовых контрактов[6].

Долгосрочные газовые контракты комплексно стабилизируют взаимосвязанные рынки. Это касается, в частности, связки международного рынка газа и национальных рынков электроэнергии. По мнению главы Enel Франческо Стараче, «необходимо продлевать сроки договоров купли-продажи электроэнергии и, следовательно, устанавливать цены на электроэнергию в зависимости от цен на её закупку на более длительный срок – пять или десять лет… При продаже электроэнергии в долгосрочной перспективе у генераторов тоже появится причина закупать газ по долгосрочным контрактам»[7].

Политическая нестабильность в любой стране с крупной долей какого-либо товара на мировом рынке приводит к росту цен на него. Наглядный пример – январское обострение ситуации в Казахстане, которое моментально вызвало существенный рост цены урана (доля страны на мировом рынке превышает 40 процентов)[8]. Но критичен ещё и вопрос логистики, то есть возможности физической поставки. Не случайно 7 января 2022 г. во время дебатов в парламенте Киргизии о направлении сил в Казахстан в рамках миссии ОДКБ председатель Государственного комитета национальной безопасности генерал Камчыбек Ташиев обосновывал необходимость направить войска в том числе критической зависимостью страны от физических поставок муки из Казахстана[9].

Обострение продовольственной ситуации в мире

Ещё в начале января текущего года Продовольственная и сельскохозяйственная организация Объединённых Наций (FAO) заявила о том, что цена на зерновые достигла максимального уровня с 2012 года. Рост мировых цен за 2021 г. составил: на пшеницу 31 процент, кукурузу – 44,1 процента, растительное масло – 65,8 процента, мясо – 12,7 процента, молочную продукцию – 16,9 процента. «В обычных условиях высокие цены ведут к увеличению объёмов производства, однако рост цен на ресурсы, продолжающаяся глобальная пандемия и всё более непредсказуемые погодные условия практически не оставляют надежд на стабилизацию ситуации на рынке в 2022 году», – заявил 6 января 2022 г. старший экономист FAO Абдулреза Аббассян[10].

Но стремительный рост продовольственных цен продолжается и в 2022 году. FAOежемесячно рассчитывает и публикует так называемый FAO Food Price Index, в котором за базу (100 процентов) принята усреднённая цена соответствующего вида продовольствия в 2014–2016 годах. Среднемировые цены в 2004 г. и в текущем году по данным, которые FAO опубликовало 8 апреля, таковы[11]:

Таблица 1. Среднемировые цены на продовольствие

От подачек до торговых правил – политики ищут способы сгладить эффект от роста цен. Будь то хлеб, рис или лепешки, правительства во всём мире знают, что за рост цен на продовольствие придётся заплатить политическую цену. Дилемма в том, смогут ли они сделать достаточно, чтобы избежать необходимости платить эту цену. И вряд ли ситуация изменится к лучшему, поскольку экстремальные погодные условия, резкий рост стоимости грузоперевозок и удобрений, узкие места в судоходстве и нехватка рабочей силы усугубляют проблему. Сокращение валютных резервов также препятствует способности некоторых стран импортировать продовольствие[12].

После очередной волны ковида в Африке разрушена неформальная система социальной защиты жителей, состоящая в финансовой поддержке от родственников, друзей и соседей, которая помогала беднякам выжить при отсутствии государственной поддержки. Теперь голод стал определяющей причиной увеличения пропасти между богатыми странами, возвращающимися к нормальной жизни, и бедными, всё глубже погружающимися в кризис[13].

Ситуация в ряде африканских стран характеризуется острой потребностью в импорте зерновых, что отражено в приведённой ниже таблице, сформированной нами путём структурирования официальных данных, которые FAO опубликовало в феврале текущего года.

Таблица 2. Текущая годовая потребность в импорте, тысячи тонн

Источник данных: FAO[14]

Некоторым из указанных африканских стран запланировано оказать международную продовольственную помощь по линии FAO, предполагается её оказание и таким неафриканским государствам, как Бангладеш, Непал, Афганистан, Сирия, Йемен, Гаити. Но проблема в том, что международная продовольственная помощь «размазывается» на большое количество стран и в подавляющем большинстве случаев не покрывает даже 10 процентов от суммарной потребности конкретной страны в импорте зерновых[15]. Всё остальное она должна сама закупать на открытом рынке на коммерческих принципах.

В России в 2020 г. введены экспортные ограничения (квоты и пошлины) на экспорт пшеницы, ржи, кукурузы и ячменя. Отдельные западные исследователи тогда утверждали: «Ещё большую тревогу, чем ограничение Россией экспорта во время кризиса, вызывает возможность ограничения экспорта Россией для получения политических рычагов влияния. Россия может использовать экспорт пшеницы в качестве оружия для принуждения других стран, чьи проблемы с продовольствием, вызванные климатическими изменениями, не оставляют им выбора. Россия доказала умение вести гибридную войну и использовала в качестве оружия другие ресурсы – например, ископаемое топливо. Учитывая творческое использование Россией ресурсной мощи, её роль на мировых рынках пшеницы вызывает озабоченность. Поведение России в 2010 г. и сейчас во время пандемии коронавируса, будь то в целях внутренней продовольственной безопасности или международной гибридной войны, предвещает новые опасности в условиях потепления климата… Если запасы зерна будут находиться под управлением международной организации, она сможет обеспечить поставки в нуждающиеся страны в следующий раз, когда Россия ограничит экспорт – из-за пандемии, изменения климата или по геополитическим причинам. В каждом кризисе имеется возможность. Вопрос сейчас в том, кто воспользуется этой возможностью: Россия или союзные страны?»[16].

Однако в условиях низкой по сравнению со многими конкурентами себестоимости производства пшеницы в России российские конкурентные позиции объективно укрепляются в условиях относительно низких цен на рынке.

Соответственно, повышение общего уровня цен делает более конкурентоспособными продукцию конкурентов, у которых себестоимость производства выше. В 2020 г. вышеуказанные российские экспортные ограничения были введены вовсе не с целью обкатки механизмов международной продовольственной войны, а в силу лоббизма российских животноводов, которые желали сбить цену на внутреннем рынке.

Вместе с тем действительно возможен сценарий параллельной работы двух конкурирующих международных зерновых союзов вследствие дискриминационно мизерного числа голосов ряда государств в Международном зерновом совете (International Grains Council, IGC). С высокой степенью вероятности Россия выйдет из IGC, поскольку там используются две разных системы распределения голосов в зависимости от того, какой вопрос поставлен на голосование. При первой системе из двух тысяч голосов Россия имеет 86, Казахстан – 29, Индия – 42, ЮАР – 15 голосов, а США, Европейский союз, Австралия, Канада и Япония суммарно 1307 голосов. При второй системе из двух тысяч голосов Россия имеет 56, Казахстан 19, Индия – 28, ЮАР – 31 голосов, а Соединённые Штаты, ЕС, Австралия, Канада и Япония суммарно 1084 голоса[17]. Бразилия и Китай не входят в IGC.

Геополитическое обострение 2022 г. действительно может стать толчком к продовольственным войнам. Государства будут максимально концентрировать физическое продовольствие в пределах своей территории. Мы уже наблюдаем, по сути, почти разрешительный порядок экспорта продовольствия и необходимых для их производства минеральных удобрений из России – с экспортными пошлинами, квотами и специальными разрешениями. Квотирование экспорта пшеницы и муки ввёл Казахстан. Предполагалось, что падение поставок на мировой рынок подсолнечного масла из черноморского региона будет частично компенсировано индонезийским сырым пальмовым маслом, но Индонезия запретила его экспорт. Экспортные продовольственные ограничения ввели даже некоторые страны ЕС – Болгария и Венгрия. Решения, поставлять продовольствие в ту или иную страну или нет, вероятно, скоро будут определяться тем, как та или иная страна голосует в Генеральной Ассамблее ООН. Соответственно, поставки российской пшеницы, на наш взгляд, скорее всего, будут сфокусированы на правильно (с точки зрения российских властей) голосующих: Сирийская Арабская Республика, Центральная Африканская Республика, Мали, Габон, Эфиопия, Эритрея, Конго, Бурунди, Алжир, Зимбабве (с оговоркой, что Республика Зимбабве экономически устойчива, почти самодостаточна по зерновым и, возможно, что ей существенные поставки из России и не нужны).

Поскольку возможности поставок из альтернативных источников сузились, а цена взлетела, это способно вызвать осенью текущего года многомиллионные потоки голодных беженцев в ЕС из ряда других стран Африки.

Мы ожидаем и роста офсетных сделок, когда поставки продовольствия будут обусловлены жёсткими требованиями встречных поставок конкретных товаров и услуг со стороны покупателя продовольствия.

Продовольственные резервы

В литературе указывается на неудачу попыток создать хотя бы небольшие международные резервы риса в рамках маленьких пулов азиатских стран[18]. Типичная западная логика – учредить нечто сверхмасштабное и непременно под управлением международных бюрократов. Предлагалось, например, создать глобальный продовольственный резерв риса, пшеницы и кукурузы под управлением Международной продовольственной программы ООН (WFP) за счёт добровольных взносов[19]. Но не было оговорено, кто же в реальной жизни согласится делать взносы в резерв, да ещё и в необходимых объёмах.

В другом проекте описывалось формирование под управлением Всемирной продовольственной программы ООН небольшого резервного Фонда зерна на независимых складах и большого «виртуального» фонда для интервенций в период взлёта цен[20].

Также предлагалось сделать упор на региональную кооперацию. Запасы продовольствия могут более эффективно накапливаться на региональном уровне. Неурожаи, события на местах и в целом все циклические факторы, влияющие на продовольственную безопасность, часто ограничиваются одной страной или отдельными её регионами. В таких случаях регионально интегрированные национальные запасы могут смягчить последствия голода, как это делают региональные продовольственные резервы Всемирной продовольственной программы ООН. Такая совместная «виртуальная» эксплуатация продовольственных резервов посредством продаж или займов, вероятно, уменьшит скачки цен и спекулятивное поведение рынка. Самая большая проблема, по понятным причинам, заключается в условиях, при которых запасы будут автоматически высвобождаться: сегодня отсутствует «региональное право на продовольствие» в достаточных количествах. Действует только одна такая схема – Соглашение о чрезвычайных запасах риса «АСЕАН плюс три» (APTERR), подписанное 7 октября 2011 года. Это один из нескольких политических инструментов для управления рисками продовольственной безопасности в рамках эффективного регионального сотрудничества. Он предусматривает высвобождение международных запасов продовольствия для реагирования на чрезвычайные обстоятельства на местах. Однако на практике его функционирование ограничивается окном добровольной продовольственной помощи[21].

Однако, многие бедные страны не выдерживали и среднегодовых цен на зерновые. Поэтому борьба с кратковременными всплесками цен – это не решение проблемы. И нам сложно представить себе скоординированное поведение – особенно в периоды обострения международной обстановки – довольно большого количества стран-экспортёров, иногда с противоположными интересами и конфликтами между собой. Кроме этого, многие правительства небогатых стран справедливо полагают, что надёжными продовольственными резервами могут считаться только те, которые находятся в физическом виде на складах на их территории под собственным контролем.

Пока речь идёт не о будущих «виртуальных обязательствах», а о реальных физических товарах на резервных складах, ситуация с ними неутешительна. В настоящее время спрос на рис в АСЕАН составляет 500 тысяч метрических тонн в день, а это означает, что запасов APTERR в размере 787 тысяч метрических тонн хватает только на полтора дня потребления[22]. Вместе с тем Кристиан Хеберли предлагает интересную идею, к которой мы ещё вернемся ниже: «Следует изучить альтернативные варианты, например частные и организованные резервы в рамках правительственного мандата на обеспечению продовольственной безопасности, чтобы минимизировать эксплуатационные расходы, коррупцию и негативное влияние на другие способы уменьшения волатильности цен»[23].

По всей видимости очень серьёзные продовольственные резервы предусмотрительно создал Китай. Но что делать государствам, у которых нет китайских возможностей?

Система поставочных контрактов, товарная биржа и резервные склады

Во многих развивающихся странах существуют государственные закупки импортной пшеницы на международных тендерах. Их организаторами выступают, например, египетское Генеральное управление по поставкам сырьевых товаров (GASC), Торговая корпорация Пакистана (TCP), Государственная торговая корпорация Ирана (GTC), Алжирское межпрофессиональное зерновое управление (OAIC), Саудовская зерновая организация (SAGO), Главное управление продовольствия Народной Республики Бангладеш (DGF) и так далее. В некоторых из них участвуют российские компании либо российское зерно там продаётся через международных посредников. По своей сути это внебиржевая спотовая торговля.

В последнем квартале 2020 г. цена за тонну на условиях CIF в тех из указанных тендеров, по которым есть официальная или хотя бы неофициальная информация, колебалась в диапазоне 254–280 долларов за тонну[24]. Но уже спустя год в ноябре 2021 г. цена, по которой российская пшеница закуплена на египетском тендере GASC составила около 363 долларов за тонну CIF, из которых фрахт – около 32 долларов[25]. А текущие реалии таковы. Египетский государственный оператор GASC 13 апреля 2022 г. приобрёл на международном тендере продовольственную пшеницу по средней цене 451,3 доллара/т FOB, или 486,17 доллара/т C&F, что на 133,3 доллара/т FOB, или 147,62 доллара/т C&F, выше, чем его же закупки на торгах 17 февраля. Практически одновременно (на этой же апрельской неделе) Государственное алжирское агентство ОАIС приобрело на тендере продовольственную пшеницу по цене 460 долларов/т C&F[26]. Однако выдержат ли Египет и Алжир, другие африканские страны такой уровень цен в долгосрочной перспективе?

Население Африки составляет сейчас порядка 1,4 млрд человек. На основе анализа ВВП на душу населения, торгового баланса и баланса текущего счета за последние годы мы ожидаем относительно благополучную ситуацию только в ЮАР (население 60 млн человек), Ботсване (2,4 млн), Замбии (18,4 млн) и Зимбабве (15,2 млн). Два последних государства даже почти самодостаточны по зерновым. Пристойный резерв пшеницы по китайскому образцу создал Алжир (44,5 млн)[27], который к тому же может рассчитывать на особую персональную поддержку со стороны Франции. Таким образом, в континентальной Африке из около 1,4 млрд человек только около 150 млн проживают в четырёх странах «южноафриканского благополучного кластера» и Алжире. Остальные страны с суммарным населением в районе 1,25 млрд человек, которое к тому же ещё и растёт, вызывают у нас очень глубокую озабоченность. Но даже в относительно благополучной «пятерке» ситуация может ухудшиться, если к ним прибудут миллионы голодных беженцев из соседних стран. Неясно, смогут ли эти пять государств жёстко изолироваться от своих соседей?

Очень амбициозную программу наращивания экспорта пшеницы до 15 млн тонн в год объявила Индия. Однако она никогда не экспортировала более 6 млн тонн пшеницы в год, и спорно, что у неё есть реальные логистические возможности для такого резкого роста поставок. Важно также отметить, что цифра в 15 млн тонн охватывает полностью весь 2022–2023 маркетинговый год, то есть по 31 марта 2023 г. включительно, а проблема будет острой уже в сентябре текущего года. Кроме того, у Индии довольно серьёзные фитосанитарные проблемы по качеству зерна[28]. Наконец, вряд ли Индия предложит пшеницу по ценам существенно ниже рыночных – и неясно, где небогатые африканские страны возьмут деньги на закупки в достаточном количестве? Вместе с тем несомненны успехи Индии в продвижении экспорта своего риса в Китай (пускай даже за счет дешёвых сортов не очень высокого класса), что способствует нормализации отношений этих государств, ухудшившихся после пограничного конфликта в Аксайчине. А вопрос организации совместных с Индией поставок пшеницы действительно очень интересен.

Также представим себе, что Россия предложила бы странам Азии и Африки десятилетние поставочные контракты на крупные партии пшеницы. Зафиксировав, например, на первые три-четыре года цену в 250 долларов за тонну на условиях поставки CIF и предложив прозрачную объективную формулу ценообразования на следующие годы. Под эти контракты реально закупать пшеницу третьего класса у российских товаропроизводителей, себестоимость производства которой сейчас составляет 100–110 долларов за тонну, а также профинансировать расширение производства. Это реальная альтернатива экспортным ограничениям.

Выводы

Цены поставочных контрактов Чикагской биржи на пшеницу объективно отражают баланс спроса и предложения внутри США. Но неприемлемо, что нередко они используются как ценовой ориентир и в Восточном полушарии. Здесь необходимо создание отдельной международной товарной зерновой биржи. Проблематика отсутствия в России нормальной товарной биржи не нова[29], но сейчас появился уникальный шанс создать внутреннюю и международную товарную биржу, так сказать, в одном флаконе. Следует приветствовать разработку инструментов биржевой торговли товарами на уровне Евразийской экономической комиссии и Федеральной антимонопольной службы России. Но в идеале международная товарная биржа должна объединить прежде всего страны ЕАЭС, БРИКС, Аргентину, пул стран-импортёров и стать базой для создания новой международной зерновой организации.

Также необходимо проводить работу со странами Азии и Африки по выстраиванию рынка долгосрочных десятилетних продовольственных поставочных контрактов, используя пшеницу в качестве пилотного проекта. Указанным государствам следует оказать всемерное содействие в создании резервных продовольственных складов для физического хранения продовольствия на своей территории. Обеспечение реальной продовольственной безопасности стран Азии и Африки станет надёжным предохранителем против расшатывания политической ситуации в указанных государствах.

Нейтралитет Китая в новом мрачном мире

Юй Бин

Призрак китайско-российского альянса, реального или воображаемого, преследует Запад. Отправляя летальные вооружения на Украину, Вашингтон думает, как отвратить от нейтралитета Пекин, ведь это вопрос успеха или поражения США. Но для КНР нейтралитет имеет решающее значение.

Подробнее

Сноски

[1] Детали см.: Van den Bossche P., Akpofure S. The Use and Abuse of the National Security Exception under Article XXI(b)(iii) of the GATT 1994 // WTI. Working Paper No. 03/2020. URL: https://www.wti.org/media/filer_public/50/57/5057fb22-f949-4920-8bd1-e8ad352d22b2/wti_working_paper_03_2020.pdf (дата обращения: 22.04.2022).

[2] Havana Charter // Interim Commission for the International Trade Organization. 1948. URL: https://www.wto.org/english/docs_e/legal_e/havana_e.pdf (дата обращения: 22.04.2022).

[3] DS494 European Union – Cost Adjustment Methodologies and Certain Anti-Dumping Measures on Imports from Russia – (Second complaint) // URL: https://www.wto.org/english/tratop_e/dispu_e/cases_e/ds494_e.htm (дата обращения: 22.04.2022). Формально по некоторым аспектам толкования встречную апелляцию подала и Россия. Краткое изложение сути дела см.: Исполинов А. Такая близкая и такая далёкая: победа России в ВТО в споре с ЕС по энергокорректировкам // Zakon.ru. 5.08.2020. URL: https://zakon.ru/blog/2020/8/5/takaya_blizkaya_i_takaya_dalekaya_pobeda_rossii_v_vto_v_spore_s_es_po_energokorrektirovkam (дата обращения: 22.04.2022).

[4] Калюков Е., Подобедова Л., Басисини А. Газпром» согласился снять ограничения на реэкспорт газа Европе // РБК. 13.03.2017. URL: https://www.rbc.ru/business/13/03/2017/58c685899a7947c9e0693c75 (дата обращения: 22.04.2022).

[5] Ценообразование // Pro-gas. URL: http://www.pro-gas.ru/price/price_full/ (дата обращения: 22.04.2022).

[6] European Commission. Proposal for a Directive of the European Parliament and of the Council on common rules for the internal markets in renewable and natural gases and in hydrogen // Brussels. 15.12.2021. URL: https://ec.europa.eu/energy/sites/default/files/proposal-revised-gas-markets-and-hydrogen-directive.pdf (дата обращения: 22.04.2022).

[7] Стараче Ф. Кризисы всегда объясняются задним числом // Коммерсант. 26.10.2021. URL: https://www.kommersant.ru/doc/5041601 (дата обращения: 22.04.2022).

[8] Li Y., Stapczynski S. Uranium Jumps as Unrest Hits World’s Top Supplier Kazakhstan // Bloomberg. 6.01.2022. URL: https://www.bloomberg.com/news/articles/2022-01-05/turmoil-in-uranium-rich-kazakhstan-threatens-to-elevate-prices (дата обращения: 22.04.2022).

[9] «Не дай бог у нас завтра такое же будет!» Парламент Кыргызстана отправил войска в Казахстан, вот как это обсуждалось // Currenttime.tv. 7.01.2022. URL: https://www.currenttime.tv/a/31643981.html?fbclid=IwAR0a0k1_pZYYJ0gCqooRRPN0OgzMg6ayHISXt2ACH056auWLL4Er2oBUnFw (дата обращения: 22.04.2022).

[10] ФАО: цены на основные продукты питания в декабре снизились, а в целом за прошлый год – выросли //

Новости ООН. 6.01.2022. URL: https://news.un.org/ru/story/2022/01/1416562 (дата обращения: 22.04.2022).

[11] World Food Situation // FAO. 8.04.2022. URL: https://www.fao.org/worldfoodsituation/foodpricesindex/en/ (дата обращения: 22.04.2022).

[12] De Sousa A., Diamond J. Priciest Food Since 1970s Is a Big Challenge for Governments // Bloomberg. 15.09.2021. URL: https://www.bloomberg.com/news/articles/2021-09-15/priciest-food-since-1970s-is-a-big-challenge-for-governments?sref=fgHqaWRV (дата обращения: 22.04.2022).

[13] Goldbaum C. No Work, No Food: Pandemic Deepens Global Hunger // The New York Times. 6.08.2021. URL: https://www.nytimes.com/2021/08/06/world/africa/covid-19-global-hunger.html (дата обращения: 22.04.2022).

[14] Cereal supply and demand balances for sub-Saharan African countries – Situation as of February 2022 // FAO. 2022. URL: https://www.fao.org/3/cb8895en/cb8895en.pdf (дата обращения: 22.04.2022).

[15] Crop Prospects and Food Situation // FAO. Quarterly Global Report No. 1. March, 2022. P. 41-43. URL: https://www.fao.org/documents/card/en/c/cb8893en (дата обращения: 22.04.2022).

[16] Goodman S., Summers C. Will Russia Weaponize Its Wheat As the World Combats the Coronavirus? // The National Interest. 18.07.2020. URL: https://nationalinterest.org/feature/will-russia-weaponize-its-wheat-world-combats-coronavirus-165031(дата обращения: 22.04.2022).

[17] International Grains Council. Report for Fiscal Year 2019/2020 // International Grains Council. January, 2021. P. 17. URL: http://www.igc.int/downloads/publications/rfy/rfy1920.pdf (дата обращения: 22.04.2022).

[18] Например, в рамках Agreement On The ASEAN Food Security Reserve New York 4 October 1979 // ASEAN. 4.10.1979. URL: https://asean.org/wp-content/uploads/images/2012/Economic/AMAF/Agreements/Agreement%20On%20The%20ASEAN%20Food%20Security%20Reserve.pdf (дата обращения: 22.04.2022).

[19] Aragon C. The United Nations Must Manage a Global Food Reserve // UN.org. URL: https://www.un.org/en/chronicle/article/united-nations-must-manage-global-food-reserve (дата обращения: 22.04.2022).

[20] Von Braun J., Torero M. Implementing Physical and Virtual Food Reserves to Protect the Poor and Prevent Market Failure // IFPRI Policy Brief. 10.02.2009. URL: https://www.semanticscholar.org/paper/Implementing-physical-and-virtual-food-reserves-to-Braun-Torero/519135153121da543fa4e1da1a87a4e560e493bf (дата обращения: 22.04.2022).

[21] Häberli C. After Bali: WTO rules applying to public food reserves // Food and Agriculture Organization of the United Nations. Rome, 2014. P.11-12. URL: https://www.fao.org/3/i3820e/i3820e.pdf (дата обращения: 22.04.2022).

[22] Kim K., Plaza P. Building Food Security in Asia through International Agreements on Rice Reserves // Asian Development Bank Institute. Policy Brief No. 2018-1. August, 2018. P. 8. URL: https://www.adb.org/publications/building-food-security-asia-through-international-agreements-rice-reserves (дата обращения: 22.04.2022).

[23] Häberli C. Указ. соч.

[24] Данные специализированного сайта IDK.Эксперт. URL: https://exp.idk.ru/news/ (дата обращения: 22.04.2022).

[25] Пшеница подорожала до 9-летнего максимума после египетских и саудовских тендеров // ProFinance. 2.11.2021. URL: https://www.profinance.ru/news/2021/11/02/c3wx-pshenitsa-podorozhala-do-9-letnego-maksimuma-posle-egipetskikh-i-saudovskikh-ten.html (дата обращения: 22.04.2022).

[26] Египетский GASC приобрел на тендере пшеницу по 486,17 $/т C&F // Oilworld.ru. 14.04.2022. URL: https://www.oilworld.ru/news/wheat/329322 (дата обращения: 22.04.2022).

[27] Grain: World Markets and Trade // United States Department of Agriculture, 2022. P. 23 URL: https://apps.fas.usda.gov/psdonline/circulars/grain.pdf (дата обращения: 22.04.2022).

[28] Quality Matters in India’s Drive to Fill Global Wheat Export Gap By Pratik Parija and Abdel Latif Wahba // Bloomberg. 19.04.2022. URL: https://www.bloomberg.com/news/articles/2022-04-19/quality-matters-in-india-s-drive-to-fill-global-wheat-export-gap (дата обращения: 22.04.2022).

[29] Belozertsev A., Markham J.W. Commodity Exchanges and the Privatization of the Agricultural Sector in the Commonwealth of Independent States—Needed Steps in Creating a Market Economy // Law and Contemporary Problems. 1992. Vol. 55. No. 4. P. 119-155.

Нажмите, чтобы узнать больше

#Азия #Африка #кризис #продовольственная безопасность #пшеница #санкции #торговля #Украина

Read Full Article

Великое разочарование

Richard Hanania. Public Choice Theory and the Illusion of Grand Strategy: How Generals, Weapons Manufacturers, and Foreign Governments Shape American Foreign Policy. Routledge, 2022. 230 pages.

В самом первом приближении ситуацию в теории международных отношений можно описать как дискуссию между двумя главными школами – реалистической и либеральной. Реалисты, в частности, представлены такими именами, как Джон Миршаймер и Кеннет Уолтц, а среди либералов выделяется Джон Айкенберри. Однако новая книга Ричарда Ханании бросает вызов обоим этим лагерям, предлагая новую модель того, как формируется американская внешняя политика.

Главный тезис Ханании заключается в том, что – вопреки общепринятым представлениям – о современном демократическом государстве вообще и о Соединённых Штатах в частности нельзя говорить как об унитарном акторе, у которого якобы есть способность вырабатывать и претворять в жизнь долгосрочные стратегические планы.

Книга Ханании посвящена в первую очередь полемике с тем, что он сам именует «иллюзией большой стратегии». Ханания считает, что в большинстве ситуаций ни США, ни многие другие демократические государства принципиально не способны к разработке и осуществлению долгосрочной внешней политики. Правда, автор оговаривается, что данное замечание не относится к условиям большой войны, а также к авторитарным режимам (или, как более мягко выражается он сам, к «сильным государствам, которые управляются влиятельной личностью или небольшой группой лиц»), то есть к тем ситуациям, когда страна сталкивается с экзистенциональным кризисом (с. 37).

Ханания подчёркивает, что люди, из которых состоит политическая элита США, проходят жёсткий отбор, но вот способность к долгосрочному планированию отнюдь не является главным критерием этого отбора. Ханания замечает: «Американские президенты отбираются в соответствии с тем, есть ли у них умение выигрывать выборы и оставаться у власти, а не в соответствии с тем, могут ли они осуществлять эффективную стратегию и планировать на десятилетия вперёд» (с. 5). Он напоминает о том, что на политическую судьбу американского президента решающее влияние оказывает то, что происходит незадолго до выборов, а никак не долгосрочные тенденции (сс. 51–52). В силу этого и президенты, и иные высшие выборные лица не склонны тратить свой – по определению весьма ограниченный – политический ресурс на вопросы, успешное решение которых заведомо не повлияет на их политическую карьеру.

В основе представлений Ханании о том, как в действительности формируется внешняя политика США, лежит теория общественного выбора (public choice theory) – этот подход, собственно, отражён и в самом названии книги. В соответствии с этой теорией на формирование политики способны оказывать непропорционально большое влияние группы, обладающие наибольшей сплочённостью и считающие вопросы, о которых идёт дискуссия, особенно важными для себя. При этом такие группы могут быть малочисленными. Их влияние определяется способностью к самоорганизации, доступными им немалыми ресурсами и, главное, высокой заинтересованностью в конечном успехе определённой политической линии.

Ханания считает, что некоторые структурные особенности внешней политики и делают её одной из областей, где небольшие, но организованные группы интересов могут оказывать непропорционально большое влияние на принятие стратегических решений.

Вызвано это тем, что в области внешней политики заинтересованные группы отличаются высоким уровнем координации и чётким пониманием своих интересов, в то время как рядовой избиратель, как правило, считает, что эти вопросы его не касаются напрямую.

У рядового американского избирателя вопросы внешней политики, как правило, не вызывают ни особого интереса, ни особых эмоций.

В качестве курьёзного, но показательного примера Ханания напоминает об опросе, проведённом в 2015 году. В ходе этого опроса треть сторонников Республиканской партии заявила о том, что поддерживает нанесение бомбовых ударов по Аграбе, а 44 процента демократов выразили готовность принять беженцев из этой страны (с. 45). Проблема, разумеется, заключается в том, что такой страны не существует и никогда не существовало: Аграбой называется родина Алладина в известном мультфильме. Впрочем, исследования, проведённые среди политических элит, тоже рисуют не слишком оптимистическую картину: люди, принимающие важнейшие решения по проблемам внешней политики, слабо представляют, как реально устроен внешний мир, и легко поддаются влиянию тех, кого они (не всегда с основанием) считают экспертами.

Наконец, неизбежно присущая внешней и оборонной политике секретность сильно затрудняет обсуждение внешнеполитических вопросов широкой публикой. Всё это – и индифферентность публики, и секретность, и сплочённость групп влияния – означает, что американская внешняя политика, по мнению Ханании, определяется не решениями неких «вашингтонских мудрецов», а той равнодействующей, которая представляет результат усилий групп влияния.

В случае с внешней политикой решающими группами, по мнению Ханании, являются, во-первых, американский ВПК, то есть военная индустрия, во-вторых, вооружённые силы, в-третьих – иностранные правительства, которые влияют на выработку американской позиции по основным вопросам внешней политики.

Там, где речь идёт о влиянии силового лобби и ВПК на американскую внешнюю политику, книга Ханании заставляет вспомнить о разоблачительных статьях в старых советских газетах – с той немаловажной разницей, что Ханания пишет об этих вопросах с куда бóльшим знанием дела. Он подчёркивает, что первые пять мест в списке крупнейших контракторов американского правительства занимают производители вооружений. Говоря о сращивании военной промышленности и собственно армии, Ханания напоминает, что в 2004–2008 гг. около 80 процентов вышедших в отставку трёх- и четырёхзвёздных генералов получили работу в качестве консультантов или членов правлений на предприятиях ВПК. В 1994–1998 гг. так трудоустроилось лишь около 50 процентов отставников (с. 59).

Другим интересантом, по его мнению, являются иностранные правительства, которые оказывают влияние на политику США как через лоббирование, так и через поддержку прессы и исследовательских центров. Таким же образом на процесс принятия решений влияют и фирмы ВПК.

Здесь есть определённое противоречие, которое открыто признаёт и сам Ханания. Ему можно задать вопрос: каким образом иностранные правительства или их представители активно навязывают Вашингтону долгосрочную стратегию, если они, в соответствии с представлениями Ханании, сами не могут рассматриваться как унитарные акторы и тоже имеют проблемы с выработкой долгосрочной стратегической линии и её претворением в жизнь? Это противоречие Ханания отчасти разрешает, указав на то, что многие из иностранных правительств сталкиваются с реальной угрозой или являются авторитарными – то есть находятся в таких ситуациях, когда правительство может действовать как унитарный актор с дальним стратегическим горизонтом планирования (сс. 54–55).

Тем не менее в данном случае объяснения Ханании выглядят не совсем убедительными. Представляется, что с ним происходит то, что часто случается с патриотически настроенными интеллектуалами (а он, при всём своём скепсисе, трезвости и отличном знании изнанки американской политики – безусловно, американский патриот). Он склонен представлять свою сторону несколько наивной, дезорганизованной и даже отчасти коррумпированной, а вот её внешних оппонентов – целеустремленными, коварными и способными к построению долгосрочных планов.

Результатом влияния описанных выше групп, по мнению Ханании, становится тяготение США к участию в конфликтах за рубежом, причём часто – в ситуациях, не имеющих никакого отношения ни к прагматическим интересам США, ни к провозглашаемым США принципам.

Ханания считает мифом утверждения о том, что главным побудительным мотивом для американских интервенций за рубежом является желание поддерживать «либеральный международный порядок», хотя именно такими утверждениями действия Вашингтона часто обосновывались: «Ни одна страна на планете не нарушает самые фундаментальные принципы международного права так откровенно и так часто, как США» (с. 73). Впрочем, с не меньшим скептицизмом относится Ханания и к критике американской внешней политики «слева», то есть к утверждениям, что главным побудительным мотивом американских интервенций является «неоимпериализм» – борьба за преимущественный доступ к ресурсам или за сохранение долгосрочной гегемонии США в мире. Разбирая около десяти наиболее известных американских военных операций за границей после 1945 г., он (весьма убедительно) демонстрирует, что, выражаясь фигурально, среди причин этих интервенций скромное место занимали не только борьба за либеральный порядок и права человека, но и борьба за нефтяные месторождения и военные базы (сс. 76–88). По его мнению, в большинстве случаев решение отправить войска в очередную заморскую экспедицию отражало интересы трёх главных групп влияния, хотя немалую роль играли и обстоятельства, привнесённые текущей политикой, но никак не соображениями глобальной стратегии.

В этой связи Ханания обращает внимание на то, что размещение американских военных баз и зарубежных воинских контингентов остаётся, по сути, неизменным с начала 1950-х годов. Он считает, что это постоянство отражает позицию заинтересованных сторон – в первую очередь американских военных и американских союзников. Военные и ВПК, с одной стороны, предпочитают сохранять своё присутствие за границей, но при этом не слишком склоны к его расширению в потенциально проблемные регионы, предпочитая сохранять «географическое статус-кво» (сс. 87–89). Союзники обычно также заинтересованы в сохранении американского военного присутствия, поскольку это позволяет им существенно экономить на собственных военных расходах.

Одна из глав книги Ханании посвящена анализу ситуаций, когда американский бизнес сначала активно вкладывается в то или иное государство, которое в перспективе может представлять угрозу для интересов США, а потом, когда это государство действительно превращается в подобную угрозу, отношения с ним резко ухудшаются. Классическим примером подобной практики Ханания считает политику Соединённых Штатов в отношении СССР и в отношении Китая после 1972 года.

Притом, что американский политический истеблишмент сразу после революции 1917 г. стал воспринимать РСФСР/СССР как потенциальную угрозу, а предпринимателей привлекали перспективы участия в советской индустриализации, и бизнес активно способствовал этой индустриализации. После 1945 г. ситуация радикальным образом изменилась: США перешли к политике сдерживания.

Аналогичным примером является политика США в отношении Китая: с начала 1970-х на протяжении нескольких десятилетий американские фирмы активно инвестировали в Китай, упорно превращая его в великую экономическую и военную державу. Только когда – не без участия американского бизнеса – превращение Китая во вторую державу мира стало очевидным фактом, в Вашингтоне перешли к политике сдерживания Китая. Не без иронии Ханания называет такой подход политикой «Сначала – создай, потом – сдерживай» (с. 92).

Ричард Ханания считает, что предложенная им модель объясняет это поведение США, явным образом не согласующееся с представлением о стране как об унитарном акторе, озабоченном вопросами стратегического планирования. На раннем этапе определяющую роль в политике играют многочисленные предприниматели, привлечённые возможностями нового рынка – советского или китайского. На следующем этапе, когда явным становится появление соперника, определяющая роль в выработке политики переходит к армии и ВПК. Бизнес может быть по-прежнему заинтересован в сохранении связей со страной, которая стала восприниматься как соперник, но бизнес как группа хуже организован, а ставки у него ниже, ведь у большинства предпринимателей есть немало альтернатив китайскому или советскому рынку.

Как и предсказывает теория общественного выбора, на политику решающее влияние начинают оказывать небольшие, но хорошо организованные группы давления.

Один из разделов книги Ханании посвящён вопросу о международных санкциях. Он напоминает, что большинство исследований об эффективности экономических санкций продемонстрировало: санкции либо оказывают малое влияние на действия тех государств, против которых они направлены, либо же, чаще, вообще не дают никакого результата (сс. 126–130). Тем не менее, несмотря на их низкую эффективность, санкции остаются важной частью инструментария американской внешней политики – более того, с течением времени популярность их возрастает. Ханания подчёркивает, что причиной этого является эффективность санкций как инструмента не внешней, а внутренней политики. Вводя санкции против того или иного иностранного государства, президент и законодатели посылают избирателям и элитам сигнал о том, что они, дескать, принимают меры, направленные на решение той или иной политической проблемы.

По мнению Ханании, санкции – не только малоэффективный, но и морально сомнительный способ ведения внешней политики, в том числе и потому, что от них страдает гражданское население, включая те группы, которые выступают против политики, ставшей причиной санкций (сс. 122–125). Но лица, страдающие от санкций, будучи иностранцами, обычно не в состоянии оказывать эффективного влияния на американскую внутреннюю политику, и потому их проблемы можно легко игнорировать. С точки зрения истеблишмента, принятие санкций является дешёвым способом поднять свой рейтинг и шансы на электоральный успех, не вступая при этом в конфликт с влиятельными группами интересов. Как резонно пишет Ханания, «если мы будем рассматривать санкции как орудие внутренней политики, американские действия выглядят куда более осмысленными» (с. 11).

Пожалуй, главный вывод своей книги Ричард Ханания формулирует в её заключении: «Американская внешняя политика лучше поддаётся объяснению, если исходить из того, что её определяют индивиды, преследующие личные интересы, а не из того, что определяющую роль в ней играют акторы, нацеленные на достижение целей, совместимых с какой-либо концепцией национального интереса» (с. 170). При этом Ханания неявно подразумевает, что такая вещь, как «национальный интерес», существует в реальности – просто структура и институты американского государства таковы, что его действия с этими «национальными интересами» совпадают только случайно.

Иначе говоря, Ханания считает, что американскую внешнюю политику формулируют не добродетельные или, наоборот, коварные стратеги, а группы людей, которых материальные интересы и перспективы продвижения по службе обычно волнует куда больше, чем национальные интересы США и перспективы продвижения либеральной демократии. Эту точку зрения высказывает человек с немалым опытом, и она неплохо согласуется с наблюдениями иных инсайдеров, так что игнорировать её никак не следует.

В конце книги Ричард Ханания даёт некоторые рекомендации о том, как можно решить (или смягчить) очерченные им проблемы. Надо признать, что эта часть книги – к счастью, краткая – является наименее интересной. Предложенные Хананией решения в лучшем случае являются полумерами – например, предложение о том, чтобы сделать более явными и прозрачными связи между лоббистами и экспертным сообществом. Понятно, что принятие этих мер вряд ли кардинально изменит ситуацию, являющуюся продуктом структуры американской бюрократии и всего американского общества и столь блестяще проанализированную Ричардом Хананией в его новой книге.

Последние дни интервенции

Рори Стюарт

Нелепые перегибы американской интервенции в Афганистане относятся к самым абсурдным и неприятным эпизодам современной внешней политики. В основе трагедии – одержимость универсальными планами и громадными ресурсами, которая воспрепятствовала умеренному, но значимому прогрессу.

Подробнее

#внешняя политика #внешняя политика США #реализм #рецензия #стратегия

Read Full Article

Возродится ли Союз? Будущее постсоветского пространства

Ситуация на территории бывшего Советского Союза постоянно находилась в центре дискуссий СВОП. Доклад «Возродится ли Союз?» был из числа самых трудных проектов Совета. Одни его участники ещё испытывали боль от развала СССР. Другие считали Беловежские соглашения благом. В результате многочисленных обсуждений родился доклад, выдержки из которого мы публикуем ниже.

Предварительные замечания

В момент подготовки первого варианта данных «Тезисов» на совещании глав государств СНГ в Москве прозвучало однозначное и нарочито громогласное заявление участников этого совещания о невозможности воссоздания бывшего СССР, об отказе от самой цели, если даже ранее она кем-либо подразумевалась как итог развития интеграционных процессов в рамках СНГ.

Во время работы над вторым вариантом Государственная Дума приняла постановление, которое многие расценили (и к тому есть основания) как попытку фактической денонсации Беловежских соглашений. Когда готовился третий вариант, произошло подписание четырёхстороннего соглашения об углублении интеграции между Беларусью, Казахстаном, Киргизией и Россией, а затем и далеко идущее, возможно, историческое соглашение между Беларусью и Россией.

Стало ещё более очевидным, что тема нового сближения, интеграции и даже реинтеграции стала одной из главных доминант политической жизни России, межстрановых отношений на территории бывшего СССР.

Но одновременно проявились и опасности: во-первых, безответственными заявлениями и действиями «спугнуть» интеграционные процессы, подорвать позиции конкурирующих политических сил и больших общественных групп, стремящихся к объединению; во-вторых, «заговорить» интеграционные процессы, напринимать решений, которые потом, когда ослабнет политическая конъюнктура, не будут выполняться; и, наконец, в-третьих, заключить невыполнимые или слишком дорогостоящие соглашения, которые подорвут интеграционные процессы или ослабят их общественную поддержку.

Задача, которую ставили перед собой авторы тезисов, – попытаться на максимально объективной внепартийной основе предложить концептуальные подходы, которые стимулировали бы дискуссию по этому вопросу в России и странах бывшего СССР, содействовали лучшему пониманию россиянами своих интересов и возможностей своей страны.

<…>

Наконец, данная тема имеет прямое отношение к самоидентификации России, к решению проблемы национальной субъектности, а следовательно, к жизненно важным национальным интересам России, связанным с возрождением и развитием страны в XXI веке.

Иными словами, ответ на вопрос, вынесенный в заголовок «Тезисов», невозможен и без ответа на другой, даже более злободневный вопрос: «Что есть Россия?» (для её нынешних и прежних, т.е. проживающих в других постсоветских странах, граждан).

Глава 1. Общий контекст

<…>

1.2. Подробный анализ причин распада СССР выходит за пределы настоящих тезисов. Вместе с тем краткий обзор этих причин совершенно необходим для понимания того, какие из них носили временный характер, а какие сохраняют своё влияние до сих пор. Вот эти причины.

1.2.1. Глубинная предпосылка развала СССР – системный кризис социалистической системы хозяйствования, неспособность тогдашних руководителей правительства и КПСС начать решительные реформы. Этот кризис стимулировал как усиление сепаратизма в республиках, так и тенденции к самоизоляции в самой России.

1.2.2. Раскол КПСС (представлявшей собой основную структуру госуправления в бывшем СССР) из-за фактического выхода из неё КПРФ, общая деградация партии.

1.2.3. Стремление национальных элит, возникших, как правило, за годы советской власти, получить всю полноту контроля над политическими и экономическими ресурсами на своих территориях, достичь более высокого статусного уровня. При этом собственные экономические ресурсы по большей части серьёзно преувеличивались. В большинстве республик был широко распространён миф о том, что «Россия их грабит», тогда как на самом деле именно Россия являлась донором.

1.2.4. Сходные настроения в российской элите, вызванные желанием избавиться от Горбачёва и взять всю власть в свои руки. Коммунистическая часть элиты, почти поголовно поддержавшая Беловежские соглашения, не принимала Горбачёва особенно остро.

1.2.5. Образование за годы перестройки достаточно сильных националистических движений в ряде республик (прежде всего в Прибалтике, а также на Украине, в Казахстане, Молдове и Закавказье), добивавшихся выхода своих республик из СССР.

<…>

Глава 2. Последствия распада СССР

<…>

2.2.1. В экономической области распад СССР привёл к развалу большей части традиционных связей между хозяйственными субъектами в бывших республиках и резкому сокращению производства. Разрушение этих связей было также предопределено различиями в сроках, глубине и масштабности рыночных преобразований, изменении структуры цен и т.п. в постсоветских государствах. Резко возросла экономическая и социальная цена реформ в экономике для всех государств.

<…>

2.3.1. В политической сфере распад СССР положил начало долговременному процессу изменения мирового и региональных балансов сил: экономических, политических, военных. Вся система международных отношений стала менее стабильной и менее предсказуемой. Отодвинулась угроза возникновения мировой, в том числе ядерной, войны, однако повысилась вероятность локальных войн и вооружённых конфликтов.

2.3.2. Резко уменьшились политический потенциал и влияние России по сравнению с СССР, её способность отстаивать свои интересы. Сохранив четыре пятых территории СССР, она имеет немногим более половины населения бывшего Союза, контролирует не более половины союзного валового национального продукта 1990 г. и сохранила около 60% его оборонной промышленности.

2.3.3. Возникла проблема меньшинств, живущих вне своих национальных отечеств. Их численность в результате процессов миграции последних десяти лет составляет около 50‒55 миллионов человек, в том числе 20‒25 миллионов русских. Защита их интересов методами традиционной дипломатии в долгосрочном плане практически невозможна и требует иных, комплексных стратегий.

<…>

2.3.5. Распад СССР не стал законченным актом, а лишь инициировал длительный ‒ на несколько десятилетий ‒ процесс строительства новых независимых государств. Этот процесс неизбежно будет характеризоваться значительной нестабильностью. Некоторые государства могут оказаться нежизнеспособными и распадутся, создадут новые формирования. Нестабильность придётся регулировать ‒ желательно политическими методами.

<…>

Глава 3. Факторы, препятствующие возрождению Союза

3.1. Мероприятия по юридическому оформлению ликвидации СССР были проведены достаточно чисто – референдумы, двусторонние договоры о признании границ, принятие бывших республик СССР в ООН и другие международные организации.

3.2. На Западе сложилось широкое согласие относительно нежелательности возрождения СССР. Такой подход нельзя воспринимать как проявление чисто антироссийской политики. Он имеет многовековые геополитические и психологические корни. Как правило, никто не хочет иметь слишком сильных соседей, даже если они не враждебны.

<…>

3.6. В самой России в силу продолжающегося процесса национальной самоидентификации ощущается нехватка политической воли для решения данной проблемы; отсутствует внешнеполитический механизм, адекватный даже сравнительно несложной задаче регулирования отношений с новыми «старыми» соседями, уж не говоря об отсутствии чёткого понимания своих национальных интересов.

<…>

3.12. В подавляющем большинстве новых национальных государств формирующиеся новые элиты по экономическим, политическим и чисто престижным соображениям будут сопротивляться урезанию своего государственного суверенитета. Идёт процесс самоидентификации новых постсоветских государств, в том числе и в виде так называемых национальных государств. Практически во всех из них состоялись президентские и парламентские выборы, приняты конституции.

<…>

Глава 4. Факторы, способствующие возрождению Союза

<…>

4.1.2. Акт денонсации Союзного Договора в декабре 1991 г. юридически может быть оспорен – и прежде всего потому, что был подготовлен тайно как от парламентов входивших в состав СССР республик (равно как и союзного парламента), так и от населения страны. Глава СССР вообще был отсечён от решения этого вопроса.

4.1.3. Нынешний статус новых субъектов международных отношений (бывших советских республик) имеет слабости, так как лишён своей легитимности ‒ конституционной преемственности. СССР был объявлен распущенным без проведения единой для всех конституционной процедуры выхода, в рамках которой все народы на территории пожелавших стать самостоятельными республик независимо от численности получили бы возможность самостоятельно принять решение о своей судьбе. С точки зрения юридической интерпретации права наций на самоопределение именно это право и было попрано и заменено на право территорий, которые почти все являлись многонациональными государствами. Именно поэтому конфликты в Приднестровье, Осетии, Абхазии, Таджикистане (как в Югославии) были прямо запрограммированы разделом страны.

<…>

4.3. Сохраняются, хотя и постепенно сокращаются, элементы имперского сознания у значительной части российских элит, что отражается на их политическом поведении. Это сознание подпитывается традиционной идеей «мессианского предназначения» России, а также – тоже традиционным – стремлением «осчастливить» живущие в большей бедности народы. Имперское сознание ослабевает, но психологическая травма «утраты державы», «разделённой нации» остаётся. Она лишь уходит вглубь и требует предельно внимательного отношения.

<…>

4.8. Значительную роль может сыграть этническое (и культурно-историческое) единство России, Белоруссии и Украины.

<…>

4.12. Могут оказать свое влияние и действия Запада. Одним из них является курс на форсированное расширение НАТО при изоляции России в Европе. Это – катализатор процесса возрождения Союза.

<…>

Глава 5. Интересы России

5.1. Россия (Российская Федерация) ещё не оформилась окончательно как государство, не полностью самоидентифицировалась. Быстрота социальных изменений, острота политической борьбы затрудняет выработку консенсуса по национальным интересам России, в т.ч. в отношении государств бывшего СССР. Но пытаться делать это необходимо. СВОП предпринимает попытку содействовать этому процессу в максимальной степени, оставаясь на внепартийных позициях.

Интересы России в отношении стран бывшего СССР подразделяются на (1) жизненно важные – в защиту которых государство должно быть готово применить все средства, в т.ч. силовые, (2) важные и (3) менее важные.

5.2. Жизненно важные интересы

5.2.1. Обеспечение свободы, роста благосостояния россиян, территориальной целостности и независимости России.

5.2.2. Предотвращение доминирования, особенно военно-политического, иных держав на территории бывшего СССР.

5.2.3. Предотвращение формирования в мире враждебных России коалиций, в т.ч. в ответ на те или иные действия России на территории бывшего СССР.

5.2.4. Беспрепятственный доступ к имеющим стратегическое значение ресурсам, в т.ч. транспортным артериям, портам государств бывшего СССР, разумеется, на справедливых коммерческих основах.

5.2.5. Предотвращение локальных войн и масштабных вооруженных конфликтов в сопредельных государствах.

5.2.6. Предотвращение массовых и насильственных нарушений прав человека, национальных – в первую очередь русских – меньшинств, в государствах бывшего СССР.

5.2.7. Обеспечение теснейшего политического, экономического и военно-политического союза с Беларусью, Казахстаном и Киргизией.

5.3. Важные интересы

5.3.1. Обеспечение доступа к сырьевым, трудовым и товарным рынкам государств бывшего СССР, особенно к нефти прикаспийского региона; создание для этого необходимых политических, экономических и правовых условий.

5.3.2. Совместное использование границ, территорий и части военных потенциалов соседних государств (компоненты системы ПВО, СПРН и т.д.) для предотвращения возникновения военной угрозы России, её дальнейшей внутренней дестабилизации в результате притока и транзита преступников, наркотиков, оружия, контрабанды сырья, ядерных материалов и изделий «двойного назначения».

5.3.3. Использование политического, экономического, военного и иного потенциала государств бывшего СССР для укрепления в случае создания с ними близких союзных отношений международных политических позиций и России, и этих государств.

5.3.4. Предотвращение их использования в качестве геополитических буферов и противовесов России.

5.3.5. Обеспечение основных гражданских и иных прав всех национальных меньшинств, в первую очередь этнических русских.

5.3.6. Предотвращение в случае создания режимов реальной границы обострения чувства «разделённой нации» у народов России и народов сопредельных государств.

5.3.7. Сохранение и упрочение позиций русского языка и русской культуры в сопредельных государствах.

5.3.8. Продолжение экономических реформ в ключевых с точки зрения России государствах СНГ: Белоруссии, Казахстане, на Украине.

5.3.9. Упрочение позиций российской национальной валюты на территории бывшего СССР.

5.3.10. Укрепление позиций России как экономического и технологического лидера в СНГ.

5.3.11. Укрепление позиций России в двустороннем диалоге с этими государствами.

5.3.12. Укрепление сотрудничества в военно-политической области. Вместе с тем Россия не заинтересована в создании жёсткого и дорогостоящего оборонительного союза, который мог бы к тому же восприниматься как угроза другими сопредельными государствами.

5.3.13. Сохранение и развитие в рамках СНГ многостороннего сотрудничества, механизмов регулирования ситуации в транспортной, правоохранительной, экономической, финансовой, экологической и иных областях.

5.4. Менее важные интересы

5.4.1. Обеспечение демократического развития сопредельных государств.

5.4.2. Укрепление многосторонних структур СНГ.

5.4.3. Обеспечение восстановления некоторых из производственных цепочек, разрушенных из-за развала СССР и экономической непрозрачности границ.

5.4.4. Укрепление механизмов и процедур координации внешнеполитической деятельности России и других государств бывшего СССР.

Глава 6. Итоги

<…>

6.1. В ближайшее пятилетие станет ясно, по какому сценарию пойдут интеграционные и дезинтеграционные процессы на пространстве бывшего СССР. Есть достаточно оснований, чтобы предсказать образование интеграционного ядра в составе России и нескольких наиболее близких к ней и нуждающихся в ней республик. Скорее всего в бывшем СССР будет до известной степени воспроизведён тип отношений, характерный ныне для Европы, где происходит процесс сближения с разными темпами стран, относящихся к различным категориям с точки зрения их способности и готовности к углубленной интеграции.

6.2. Восстановление СССР в прежнем виде – это утопия. Решение об этом означало бы точно такое же насилие над историей и людьми, как и решение о роспуске СССР (которое приняла и/или поддержала на первых порах почти вся тогдашняя российская политическая элита – от радикал-демократов до коммунистов).

<…>

6.4. Решающим образом темпы новой интеграции будут зависеть от успехов экономических реформ и политической стабилизации в России.

<…>

6.7. Можно предположить, что достаточно реальным выглядит сценарий воссоздания в начале нового века ‒ в виде конфедерации бывшего союзного государства в составе:

Россия, Беларусь, Казахстан, Киргизия, Таджикистан, Армения – с очень большой вероятностью;

Украина, Узбекистан, Грузия, Молдавия – со значительной, но не преобладающей вероятностью;

Азербайджан, Туркменистан – с ещё меньшей вероятностью;

Латвия – маловероятно, но не с нулевыми шансами;

Эстония и Литва – почти исключено.

<…>

6.9. Прогноз, изложенный в пункте 6.7, может не вполне соответствовать интересам России. Так, она в наибольшей степени заинтересована в сближении не только с такими странами, как Белоруссия и Казахстан, но и с Азербайджаном, и особенно с Украиной. Вместе с тем быстрое сближение с ними в ближайшее пятилетие маловероятно. Это, скорее, будет делом первого пятилетия следующего века. Но предпосылки для такого сближения нужно готовить уже сейчас.

<…>

Совет по внешней и оборонной политике подтверждает правильность своего вывода (изложенного в «Стратегии для России-2») в отношении политики России на территории бывшего СССР: эта политика объективно складывается и должна быть нацелена на «лидерство вместо контроля, экономическое доминирование вместо политической ответственности».

Глава 7. Что делать

7.1. Ещё раз повторим: главное условие успешного развития выгодных для России процессов сближения и интеграции в рамках СНГ – обеспечение успешного экономического развития самой России, продолжение демократических и рыночных преобразований, начало активной политики экономического роста. Только мощная динамично развивающаяся Россия может стать тем магнитом, который создаст поле притяжения для нового «объединения земель» на сугубо добровольной основе.

<…>

7.4. Крайне необходимым является создание плотной сети неофициальных и полуофициальных контактов между политическими, экономическими, культурными элитами стран СНГ. В этой связи настоятельным является создание Фонда СНГ, выделение ему в качестве первоначального капитала государственного и частных грантов, а также Института СНГ (Института нового зарубежья).

<…>

7.10. <…> Приходится учитывать, что в нынешних условиях военный союз с Белоруссией может быть использован сторонниками скорейшего расширения НАТО, союз с Арменией – нанести ущерб интересам России в Азербайджане, а альянс с Казахстаном – породить известную озабоченность в Китае. Поэтому строительство союзнических отношений целесообразно осуществлять «снизу вверх», в условиях максимально возможной прозрачности и в режиме диалога с соседними странами.

7.11. Не в интересах России разбрасываться военно-политическими обязательствами, имеющими непреодолимую силу и принуждающими Россию тратить военные, экономические и иные усилия для спасения своего союзника или его территориальной целостности. Круг таких обязательств ограничен собственными возможностями и интересами России.

<…>

7.13. России необходимо предпринять целенаправленные шаги с целью сохранения своего информационно-культурного и языкового присутствия на постсоветском пространстве. В частности, вопросы телевещания должны стать одним из центральных предметов межгосударственных переговоров. Поддержанию такого присутствия следует уделить особое внимание, тем более что оно находится под угрозой оттеснения на второй план в ряде республик, в том числе под влиянием и при участии третьих стран.

<…>

7.15. Как уже отмечалось, наиболее важными для России являются отношения с Украиной, Белоруссией, Казахстаном и Киргизией, а также с Грузией и Арменией. К каждой из них необходим особый подход, своя стратегическая линия и тактика.

7.15.1. С Белоруссией можно наращивать усилия по оформлению уже в ближайшие год-два отношений как минимум конфедеративного типа, несмотря на все имеющиеся проблемы в экономической и правовой сферах. С ней необходимо наладить механизм постоянного дипломатического, военно-политического и военно-промышленного взаимодействия. Самое же главное состоит в том, что проблема дальнейшего развития российско-белорусских отношений больше не является вопросом двусторонним. С геополитической точки зрения именно Белоруссия, разделяющая государства Балтии и Украину, является «мостом» между Россией и Западом. Потеря перспективы политического и особенно военно-политического сближения с Белоруссией чревата серьёзной вероятностью ослабления позиций России в СНГ. За эту перспективу можно заплатить и определённую экономическую цену.

7.15.2. Приоритетным направлением российской политики в СНГ являются отношения с Украиной. Наши отношения должны в перспективе приобрести союзнический характер.

7.15.3. Это, однако, не означает необходимости всеми средствами поддерживать экономику Украины или платить за проведение там реформ. Этого Россия себе позволить сейчас просто не может. Однако политическое взаимодействие наладить возможно и необходимо. В этом должны играть большую роль регулярные рабочие встречи на высшем уровне – президентов, премьеров, руководителей парламентов России и Украины. В том числе необходимы регулярные консультации по важнейшим вопросам международных отношений, их институционализация. Перспективы российско-украинского стратегического союза во многом будут зависеть и от того, как пойдут у нас дела с Белоруссией и Казахстаном. В случае российско-белорусской и российско-казахстанской интеграции Украине угрожает как минимум полуизоляция в СНГ. Если же экономическое сотрудничество трёх стран приведёт к повышению жизненного уровня белорусов и казахов, украинским лидерам всё труднее будет объяснять населению преимущества политики самоизоляции Киева.

<…>

7.15.7. Основой новой политики в отношении региона бывшего СССР может стать союз с ключевыми с исторической и геополитической точек зрения государствами – Белоруссией и Казахстаном, а также с Украиной. Новая политика должна, с одной стороны, ориентироваться на эффективное функционирование двусторонних и многосторонних механизмов сотрудничества в политической, военной и экономической областях, а с другой – быть направленной на длительную перспективу, на укрепление и создание в сопредельных государствах общественных и экономических структур, групп специальных интересов, выступающих за разумную, не противоречащую интересам народов их стран и России политику.

Опубликовано в «Независимой газете» 23 мая 1996 года. Полная версия на сайте СВОП: http://www.svop.ru/files/meetings/m034113383646491.pdf

Миропорядок Z

Дмитрий Ефременко

Начался самый острый этап борьбы за демонтаж американоцентричного мирового порядка. Россия приняла на себя наиболее тяжёлое бремя противоборства. Но если говорить не об Украине, а о мирополитической трансформации, то завершить эту борьбу в одиночку Россия не сможет.

Подробнее

#мировой порядок #Национальные интересы #постсоветское пространство #СВОП #СНГ #СССР #тридцать лет без СССР #тридцать лет СВОП

Read Full Article

Другие статьи...

<< Начало < Предыдущая 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 Следующая > Последняя >>

Страница 12 из 267