Если попытаться определить парадигмальный текст каждой крупной исторической эпохи, то для холодной войны таким является опубликованная в Foreign Affairs под псевдонимом X статья «Истоки советского поведения»[1]. Мистером X оказался американский дипломат Джордж Кеннан, сумевший предложить убедительную программу сдерживания Советского Союза.

Кеннану довелось увидеть успех предложенной им стратегии. Но он же на склоне лет успел предостеречь – правда, тщетно – свою страну от действий, предпринимая которые США рисковали растерять важнейшие плоды победы в холодной войне[2].

В 2011 г. по стопам Кеннана попытались пойти два военных аналитика из Корпуса морской пехоты США Уэйн Портер и Марк Майклби. Однако опубликованная ими под псевдонимом Y статья «США как стезя обетования и маяк надежды»[3]имела лишь мимолётный успех и существенного влияния на формирование американской внешней и военной политики не оказала. Российские международники Фёдор Лукьянов и Тимофей Бордачёв в рецензии на статью Y убедительно показали, что речь идёт о проходном опусе, авторы которого рассмотрели несколько важных тенденций, влияющих на устойчивость американского лидерства в мире XXI столетия, но проигнорировали ряд других. И отказали конфликту в статусе основного инструмента ранжирования международных акторов[4]. Пожалуй, особенно провидческим оказалось название рецензии – «В ожидании мистера Z». Лукьянов и Бордачёв предположили, что политический мыслитель, который в будущем дотянется до планки, столь высоко поднятой мистером X, ещё только оттачивает своё аналитическое мастерство.

Получилось иначе. Контуры нового мирового порядка с 24 февраля 2022 г. стали обрисовывать гусеницы российских танков, на броне которых белой краской начертана загадочная литера Z.

Миропорядок Z формируется раньше, чем его сумели описать искушённые аналитики. И происходит это через вооружённый конфликт в Европе, по своим масштабам и интенсивности не знающий себе равных со времён Второй мировой войны.

«Мы за ценой не постоим»: Украина и онтологическая безопасность

Специальная военная операция на момент написания настоящей статьи далека от завершения. Соответственно, о её непосредственных результатах, определяющих судьбу Донбасса, Украины и России, говорить рано. Но можно рассмотреть некоторые особенности военно-политического кризиса, которые повлияют и на его исход, и на глобальные последствия.

С 2014 г. конфликт между Россией и Западом вокруг Украины отличался тем, что значимые изменения в его динамике были связаны с повышением ставок, которые инициировала Россия и к которым Запад не был готов в полной мере. Ответ последнего, во-первых, заключался в том, чтобы максимизировать издержки каждого такого шага для Москвы: происходило наращивание санкций, которые, однако, не должны были нанести существенный ответный ущерб, по крайней мере Соединённым Штатам. Во-вторых, соблюдалось функциональное разделение ролей между США и европейскими посредниками (Франция и Германия), а киевский режим проактивными действиями добивался нивелирования преимуществ, которые ранее получала Москва своими резкими шагами. Вся история Минска-II – ярчайший пример такой тактики.

Военная тревога весны 2021 г. и краткосрочная деэскалация, последовавшая после встречи президентов России и США в Женеве, способствовали коррекции линии поведения Запада в ответ на вероятное новое повышение ставок со стороны Москвы. Вашингтон пересмотрел установку, что сдерживание Китая – не только главная, но и первоочередная задача его внешней и военной политики. Стало понятно, что Россию не получится запереть в некоем гетто, из которого она будет наблюдать за американо-китайским соперничеством, избегая решительных шагов по защите собственных интересов. Подготовка к противостоянию с «агрессивным российским авторитаризмом» (о «китайской угрозе» тоже не забывали) стала лейтмотивом политико-идеологической мобилизации Запада на протяжении лета-осени 2021 года. Нельзя сказать, что альтернативы дальнейшему обострению конфронтации вовсе не рассматривались, в том числе после обнародования Россией 17 декабря 2021 г. так называемого ультиматума НАТО и даже в самый канун специальной военной операции. По крайней мере, сообщение The Wall Street Journal о содержании разговора канцлера Германии Олафа Шольца с президентом Украины Владимиром Зеленским на полях Мюнхенской конференции 19 февраля 2022 г. указывает, что политическое решение, позволяющее предотвратить военный кризис, оставалось достижимым вплоть до самого последнего момента[5].

Тем не менее основные усилия по сплочению западного лагеря были ориентированы на полную и окончательную блокировку голосов, которые можно было характеризовать как Russlandversteher. Неготовность Зеленского к компромиссам относительно вступления Украины в НАТО всячески подпитывалась теми силами в западном лагере, которые сознательно хотели спровоцировать Москву именно на силовое решение.

Делая ставку на переход к военным действиям, эти силы – в первую очередь часть элит демократической партии США и британские консерваторы – исходили из того, что, перейдя украинский Рубикон, Москва ввяжется в фатальное для неё противостояние. На что они рассчитывали?

Вероятно, на ряд факторов. Что Кремль продолжает жить представлениями 2014–2015 гг. о состоянии общества и армии Украины. Что каналы информации, ведущие к самой вершине российской власти, недостаточны и фильтруются теми, кто думает лишь о сохранении близости к первому лицу[6]. Что подготовка России к решающему противоборству по ряду направлений окажется «обнулена» некомпетентностью и коррумпированностью ответственных за неё чиновников. Что несоизмеримое превосходство Запада в информационно-коммуникационной сфере обеспечит Украине чрезвычайно важное преимущество. Что сама закосневшая вертикаль российской власти неизбежно надломится под невиданным по своей мощи информационным, экономическим, социальным и военным давлением, не будучи способна справиться с мириадами новых вызовов. Архитекторы западной политики в отношении России и Украины явно надеялись и на растерянность российского общества, недопонимание заявленных целей операции, на шок, связанный с внезапной утратой части привычных благ потребительской цивилизации, в конечном счёте – на мощный подъём антивоенных и антиправительственных протестов.

В итоге Запад не просто согласился с перспективой поднятия ставок на предпоследний из возможных уровней, но по факту подтолкнул Москву именно к такому выбору. Принято решение смириться с социальными и экономическими издержками антироссийских «санкций из ада» для самого Запада. К тому же их тяжесть распределяется неравномерно – от существенной для Соединённых Штатов и Великобритании до критической для основных экономик стран ЕС. Для инициаторов такого курса издержки перекрываются долгосрочным геоэкономическим выигрышем – подрывом основ глобальной конкурентоспособности континентальной Европы, переориентацией последней на поставки более дорогих энергоносителей из США и стран Ближнего Востока (по крайней мере, вплоть до декларированного зелёного перехода в четвёртом и пятом десятилетиях XXI века) и потерю странами Европейского союза обширного рынка на большей части постсоветского пространства.

Поразительной оказалась готовность европейских элит с азартом отчаяния уничтожать базис партнёрства с Россией.

В рамках данной статьи автор не претендует на исчерпывающую реконструкцию наиболее важных факторов, которые обусловили скатывание к военному противостоянию на Украине. А оно, в свою очередь, выступает стадией длительного противоборства уже в глобальном масштабе. Но на фоне международных кризисов, подобных нынешнему, весьма рельефно проявляются мотивы, заставляющие нации и их лидеров действовать не так, как предполагают упрощённые расчёты баланса сил, собственных преимуществ и уязвимостей, а также преимуществ и уязвимостей основных контрагентов. Эти мотивы, преломляясь в индивидуальных и коллективных решениях, отражают нечто очень значимое для крупного социального организма, а именно – восприятие его представителями себя как части целого, обладающего общими интересами, устремлениями, историей, страхами и надеждами. Британский социолог Энтони Гидденс, фокусируя внимание на индивидах, использует понятие онтологической безопасности как отражение уверенности социальных акторов в окружающем мире, в том, что отсутствуют значимые угрозы их образу жизни, идентичности, устойчивости окружающей среды – природной, материальной и духовной[7]. Но говорить об онтологической безопасности можно и применительно к макрополитическим сообществам, и в этом случае на первый план выходят скрепы коллективной идентичности, в числе которых важную роль играют исторические нарративы, символические практики, демаркация «свой»/«чужой».

Коллективная идентичность нынешних поколений жителей России, Украины и других стран постсоветского пространства отражает, прежде всего, травматический опыт распада СССР, консолидации новых государств и болезненных социально-экономических трансформаций. Иначе говоря, общей была устойчивая ситуация онтологической небезопасности. Для Украины и других постсоветских республик стержнем трансформации идентичности макрополитического сообщества становилась новая государственность. В случае России в начале 1990-х гг. тоже доминировал нарратив разрыва преемственности с советским тоталитаризмом и гнётом имперской эпохи, то есть с прежними формами государственной жизни. Но широкий порыв к свободе и утверждению демократических идеалов, пройдя через чистилище трансформации отношений собственности и власти, обернулся ещё более глубокой фрустрацией. Итогом первого десятилетия реформ стало утверждение неопатримониального капитализма.

Основная особенность неопатримониализма состоит в формировании системы производства и присвоения политической ренты на базе монополизации властно­административных ресурсов государства различными группами политических предпринимателей и/или бюрократии[8]. Россия, Украина и прочие постсоветские государства продемонстрировали большое разнообразие форм неопатримониализма. В российском случае консолидация неопатримониального порядка завершилась уже в 2000-е годы. Новый лидер и группы элит, на которые он опирался, предприняли шаги, обеспечивавшие на протяжении ряда лет рост благосостояния широких слоёв населения и формирование материальной основы онтологической безопасности. Слабым местом оставались идеационные и символические аспекты, связанные с определением места новой России в историческом времени и политическом пространстве. Там, где должна была выстраиваться «биография государства»[9], оставалось множество лакун и недоговорённостей, заполнять которые с разной степенью успеха пытались на протяжении двух десятилетий.

В итоге на смену биографии новой России, которая должна быть написана с чистого листа, пришла установка на единство и целостность исторической ткани российской государственности с сохранением преемственности в отношении всех эпох прошлого – с призвания Рюрика и до советского коммунистического эксперимента. В качестве же ключевого национального символа и смыслопорождающего события была избрана Победа в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов. Выбор естественен, а на фоне дискредитации либеральных идеологем 1990-х гг. практически безальтернативен. Но из него вытекало много важных следствий для определения актуальной формулы онтологической безопасности и – на её основе – реализации практической политики внутри страны и на международной арене.

Строго говоря, следование представлениям об онтологической безопасности может означать ограничение приемлемых вариантов действий государственного актора по сравнению с расчётом на основе баланса сил. Одна из множества дилемм, которые возникали для России, заключалась в следующем: можно ли быть достойным наследником Великой Победы и одновременно мириться с утратой почти всех её плодов? Вопрос обращён к власти и обществу, но попытка ответа предполагает и активацию определённой системы координат оценки международной среды. Конкретнее – в этой оптике принципиальным становится вопрос, воспринимают ли важнейшие игроки мировой политики современную Россию в качестве прямой наследницы Победы 1945 г. и полностью равноправного партнёра либо это восприятие определяется иными соображениями. Речь шла о прояснении Россией своего реального международного статуса, которое становилось возможным в рамках устойчивого взаимодействия с основными международными контрагентами.

Формально статус России как страны, унаследовавшей от СССР привилегии победителя во Второй мировой войне, подтверждён сохранением за Российской Федерацией постоянного членства в Совете Безопасности ООН. Символическим (но не более!) признанием весомой роли России в рамках постбиполярного мирового порядка стало разрешение на участие в саммитах «Большой семёрки» в качестве гостя, а затем – до 2014 г. – в «Большой восьмёрке», хотя Россия не допускалась на равных к рассмотрению экономических тем. Фактически же в ходе обсуждения с представителями США и других стран Запада любого существенного вопроса геополитики и безопасности российским представителям однозначно указывали их истинное место – тех, кто потерпел сокрушительное поражение в холодной войне. И хотя проиграл Советский Союз, всю его горечь предстояло испить именно России, тогда как остальным постсоветским государствам предлагался лестный нарратив обретения свободы и независимости от имперского диктата.

В этой логике Россия не имела права претендовать на геополитическое влияние за пределами своих границ, а образовавшийся вакуум силы должны были заполнить триумфаторы холодной войны.

Даже в таких условиях Россия не только при Борисе Ельцине, но и при Владимире Путине (почти до конца его второго президентского срока) была готова интегрироваться в систему американского доминирования, настаивая лишь на признании своего высокого статуса внутри этой системы и права на собственные интересы на постсоветском пространстве. Эта готовность была проигнорирована. Запад, по сути, отвечал: «Вы займёте в либеральном мировом порядке то место, которое мы вам укажем, и ни на что большее не претендуйте».

Мюнхенская речь Владимира Путина 2007 г. обозначила переход к определению онтологической безопасности российского общества и государства в системе координат, конфронтационной по отношению к американоцентричному миропорядку, но более привычной и даже комфортной для макрополитического сообщества. В сущности, это было возвращение к старой демаркации «свой»/«чужой», к привычному врагу (значимому другому) как необходимому инструменту самоидентификации[10] в новых исторических условиях. Не получив признания желаемого международного статуса России, Путин фактически заявил о наличии воли утвердить его через формирование многополярности как альтернативы американской гегемонии. Россия ступила в тот момент на путь опаснейшего противостояния, но именно так, при явном понижении порога физической безопасности, государство сделало выбор в пользу обеспечения непрерывности бытия собственного Я, а на этой основе – самоутверждения в качестве субъекта, имеющего потенциал и права для автономного (либо в кооперации с другими центрами силы) переопределения принципов и норм поведения на международной арене. Этот выбор получил подкрепление в мобилизации исторической памяти, в заполнении – далеко не всегда идеальном – существовавших нарративных лакун. В политической риторике высших должностных лиц России начался интенсивный процесс историзации дискурса, апогеем чего стало обращение президента Путина 21 февраля 2022 года.

В актуальном российском прочтении онтологической безопасности проблема Украины неизбежно должна была выйти на первый план. В своё время Борис Ельцин, пребывая в весёлом расположении духа на одном из саммитов СНГ, предал огласке обязательный пункт дневного распорядка российского президента: «Проснулся утром – подумай, что ты сделал для Украины». Его преемник следовал этому правилу неукоснительно, хотя чем дальше, тем больше вопреки чаяниям большинства украинских интеллектуальных и политических элит. Последние, в короткий срок пройдя фазу описания идентичности Незалежной как «не-России», уже после первого Майдана всю украинскую национальную идеологию и государственность перестраивали по лекалам «анти-России». Президентство Виктора Януковича и его фиаско лишь подтвердили, что все расчёты на «нашего человека в Киеве» построены на песке. То, что происходило с Украиной после второго Майдана, в российском ракурсе онтологической безопасности означало следующее:

• конфронтация с Западом из некой общей и географически распределённой модальности российского политического бытия ускоренными темпами фокусируется на одной точке – Украине;
• поскольку Киев являлся центром первой государственности восточных славян, колыбелью их культуры и религиозной идентичности, противостояние затрагивает фундаментальные исторические нарративы и ключевые символы;
• восприятие русских, украинцев и белорусов как триединого народа ведёт к тому, что появление анти-России внутри ареала расселения этого народа может быть приравнено к экзистенциальной катастрофе.

В результате столкновение с Западом на Украине становится чем-то вроде восточнославянского армагеддона. Ставка поднята настолько высоко, что достижение любого компромисса – безотносительно его возможного содержания – превращается в онтологическую проблему. Да и на уровне персоналий всё вполне однозначно. То, что сказал Джо Байден относительно пребывания у власти российского президента, выступая во внутреннем дворе королевского замка в Варшаве, уместно рассматривать не как оговорку пожилого джентльмена, а как проговорку. Получи Запад реальный шанс реализовать такую установку, он тут же предпримет все усилия для демонтажа российской государственности как таковой.

Российское руководство осознаёт невозможность вернуться к состоянию до 24 февраля 2022 года. Начался самый острый этап борьбы за демонтаж американоцентричного мирового порядка. Россия приняла на себя наиболее тяжёлое бремя противоборства. Но если говорить не об украинском этапе, а о конечной мирополитической трансформации, то завершить эту борьбу в одиночку Россия не сможет.

Двойная циркуляция как будущее мировой экономики

На полях сражений в Донбассе и на Украине решается, кто будет мировым лидером XXI столетия. Претендентов двое, и Россия – не в их числе. Сейчас для всемогущества Америки – решающий момент. Но столь же решающий он и для Пекина.

Миропорядок Z – если успех российской специальной военной операции откроет ему путь – станет синоцентричным.

Во всяком случае, от выверенности и устремлённости в будущее решений, принимаемым китайским руководством, зависит траектория восхождения КНР к экономическому и геополитическому лидерству.

К началу специальной военной операции отношения России и Китая находились на беспрецедентно высоком уровне. По всей видимости, накануне пекинской зимней Олимпиады между высшими руководителями двух стран было достигнуто общее понимание относительно сценариев предстоящего военно-политического кризиса. В Пекине располагали всей информацией, чтобы взвесить риски и возможности конфликта вокруг Украины. Со стороны Кремля было сделано достаточно, чтобы Чжуннаньхай имел возможность выработать оптимальный курс в условиях эскалации кризиса.

Что предпринимали на этом ключевом направлении США и Запад? Исходя из доступной информации нет оснований полагать, что Вашингтон был готов предложить Пекину набор убедительных позитивных стимулов, дабы побудить его выступить с осуждением действий Москвы. В сущности, предложение Запада для Китая в связи с военными действиями на Украине не только выглядело малопривлекательно, но и демонстрировало его внутреннюю неуверенность. Комментируя телеконференцию между Джо Байденом и Си Цзиньпином 18 марта известная ведущая глобальной телевизионной сети Китая CGTN Лю Синь метко охарактеризовала суть предложения одной фразой: «Можете ли вы помочь мне победить ваших друзей, чтобы я мог сосредоточиться на том, чтобы бить вас в будущем?». Основной аргумент как будто бы в сфере экономики: стоит ли Китаю оказывать поддержку России, объём торговли с которой не превышает 150 млрд долларов, когда на кону стоит свыше 1,5 трлн долларов торгового оборота с Западом?

Но долгосрочные стратегические интересы перевешивают. Брошенный Россией открытый вызов Западу на Украине чреват критическим подрывом американской глобальной гегемонии[11]. Мало того, именно сейчас появляется возможность основать альтернативный мировой порядок. И если Россия прокладывает этому порядку путь силой оружия, то Китай – своей экономической мощью.

На примере Москвы Пекин может оценить, с каким экономическим, политическим и информационным давлением ему предстоит столкнуться, если и когда он решится на силовое восстановление своего суверенитета над Тайванем. И уже с точки зрения решения этой исторической задачи в Китае окончательно сформулируют своё фактическое отношение к западным санкциям. Впрочем, как и в случае с Россией, санкционная удавка вокруг КНР будет сжиматься, даже если Пекин продолжит сохранять сдержанность в тайваньском вопросе. Иллюзий нет ни у кого. Едва ли Пекин сможет рассчитывать на долгосрочную благодарность Вашингтона, если сейчас он вдруг отойдёт от позиции дружественного по отношению к России нейтралитета.

Строго говоря, осознание перспективы неизбежности решающего экономического и политического противостояния с Америкой побудило руководство КНР в 2020 г. начать фундаментальный разворот экономической и технологической политики от всеобъемлющей вовлечённости в глобализацию и экономического симбиоза с Соединёнными Штатами (Chimerica) к так называемой двойной циркуляции, предполагающей, что основой процветания станут внутренний спрос и технологическая самостоятельность (внутренняя циркуляция), тогда как внешняя торговля и инвестиции за рубежом (внешняя циркуляция) будут способствовать сбалансированности спроса и предложения на более высоком уровне[12]. Таким образом, именно внутренняя циркуляция должна стать фундаментом китайской экономической мощи, обеспечивающим её высокую степень устойчивости к давлению главного геополитического оппонента. Тезис о внешней циркуляции указывает, что Китай стремится в максимальной степени сохранить все выгоды интеграции в глобальную экономику.

Однако к настоящему моменту переход к двойной циркуляции далеко не завершён. Китай, обладая мощнейшим экспортным потенциалом и крупнейшими в мире золотовалютными резервами, ещё не избавился от ряда критических уязвимостей. Золотовалютные резервы и портфель долговых обязательств США остаются важнейшей привязкой к американской финансовой системе. Достаточный уровень импортозамещения – цель, для достижения которой потребуется несколько лет. Именно способность обойти санкционное давление Запада на технологическом треке, создать не уступающие западным, а в перспективе превосходящие их технологии и определят исход конкуренции.

Существенно, что подход Китая к этим проблемам детерминируется соображениями безопасности, а не коммерческой эффективности.

Осенью текущего года произойдёт важнейшее событие во внутриполитической жизни Китая – XX съезд КПК. Основное ожидаемое решение – продление властных полномочий председателя Си Цзиньпина как минимум на ближайшие пять лет. Фактически же решения съезда определят магистральный путь развития до середины столетия. В процессе подготовки съезда китайское руководство постарается избежать прямой вовлечённости в военно-политические конфликты, максимизировать благоприятный внутренний и внешний эффект зимних Олимпийских игр в Пекине, а также достижений в борьбе с пандемией COVID-19. Но это не значит, что приоритетность успешного проведения съезда КПК заставит китайское руководство проигнорировать исторические возможности, открывающиеся в связи с действиями России на Украине.

Главная возможность заключается в резко ускоренной геополитическими потрясениями перестройке мировой экономики, результатом которой станет появление двух автономных зон циркуляции ресурсов, технологий, капиталов. В центре одной будет находиться Китай, в центре другой – США. По аналогии с китайской стратегией, эту новую модель мирового экономического порядка можно назвать глобальной двойной циркуляцией.

О том, что в результате операции Z и объявленной Западом экономической войны против России перспектива такой трансформации из гипотетической становится реальной, заявил даже Верховный представитель ЕС по иностранным делам и политике безопасности Жозеп Боррель, которого прежде к визионерам причисляли лишь немногие. По словам Борреля, «одним из негативных последствий происходящего может стать то, что мы подтолкнём Россию к Китаю и создадим раскол между глобальным Юго-Востоком и глобальным Северо-Западом»[13]. Хотя с физической географией здесь явные неувязки (Россия попадает в глобальный Юго-Восток, Австралия и Новая Зеландия – в глобальный Северо-Запад и так далее), по сути, перегруппировка создаст напряжение, выдержать которое будет очень трудно не только Евросоюзу, но и другим институтам мирового порядка, утвердившегося на руинах Советского Союза.

Что будет означать переход международной экономики в режим двойной циркуляции? Остановимся на финансовой сфере. Прежде всего, заморозка большей части золотовалютных резервов России, а также активов российских олигархов порождает задачу хеджирования долларовых рисков (точнее, рисков, связанных с операциями и накоплениями, номинированными в любой западной валюте). Отныне она остро стоит перед любым государством, претендующим на самостоятельность и независимость от политики Вашингтона и Брюсселя. Но и для частных лиц – мультимиллиардеров из того же Китая или аравийских монархий – обнаруживается неприятная перспектива: никакой персональной «тихой гавани» на Западе не существует. Точнее, существует лишь до тех пор, пока в клинч не вошли геополитические интересы Запада и стран происхождения соответствующих капиталов. Впрочем, свобода распоряжения капиталами включает в себя понимание, что все они находятся «под колпаком» западных финансовых институтов.

Фундаментальные изменения – аналитик банка Credit Suisse Золтан Позар назвал их Бреттон-Вудс III[14] – приведут к тому, что доллар и другие фиатные валюты Запада будут потеснены валютами Востока, которые станут обеспечиваться реальными ресурсными и товарными запасами. Решение Владимира Путина перейти к продаже газа недружественным странам за рубли можно рассматривать как первый залп в этом незримом сражении.

Разумеется, это не возвращение к Бреттон-Вудс I, то есть к золотому стандарту на основе фиксации цены тройской унции в базовой валюте, хотя роль золота в обеспечении стабильности новой корзины валют будет существенной. Но в качестве активов, обеспечивающих устойчивость «ресурсных» валют, начнут использоваться другие металлы, углеводороды, уран, электроэнергия, возможно, продовольственные запасы, вода – всё, что востребовано реальной экономикой и становится всё более дефицитным в условиях нарастающих дисбалансов прежней модели глобализации и нарушения логистических цепочек. Следует ожидать широкого использования возможностей цифровых валют в процессе хеджирования евродолларовых рисков.

Соответственно, в странах Запада будет дальше разгоняться инфляция (в дополнение к той, что обусловлена дезорганизацией логистических цепочек, начавшейся в период пандемии COVID-19), а вопрос, стоит ли за евродолларом и номинированных в фиатных валютах Запада долговых обязательствах реальное ресурсное обеспечение, станет важнейшим, вокруг него начнёт раскручиваться спираль новых социальных, политических и геополитических конфликтов. Высока вероятность возникновения на Западе устойчивого дефицита по ряду критически важных товарных позиций.

По мнению Золтана Позара, на этапе перехода к Бреттон-Вудсу III единственным актором, способным контролировать ситуацию, будут монетарные власти Китая. Но для КНР изменения тоже не пройдут легко – как из-за структуры золотовалютных резервов и накопленного объёма американских казначейских обязательств, так и из-за вероятных стрессов для всей внешней торговли. Поэтому целью Китая, скорее всего, будет не обвальный, а контролируемый переход к новой модели глобальных финансов. Пекин заинтересован стимулировать постепенный переход в торговле энергоносителями и другими сырьевыми товарами на юань и по возможности избегать шоковых эффектов. Однако не факт, что Народному банку Китая это удастся в условиях нарастающей геополитической и геоэкономической турбулентности. Если предпринимаются шаги по демонтажу гегемонии доллара и повышению доходности американских долговых обязательств (всеобщее кредитование США при низкой доходности долга было основой Бреттон-Вудса II), нельзя быть уверенным, что в какой-то момент удастся избежать панических действий множества игроков, осознающих, что меняется весь глобальный монетарный порядок.

Надежда России на китайское экономическое могущество и стратегическое видение председателя Си понятна. Не присоединяясь к западным санкциям в отношении России и Белоруссии и выдерживая нарастающее давление Запада, Пекин как минимум позволит нивелировать часть ограничений в товарных поставках, сохранить и использовать для решения неотложных экономических задач номинированную в юанях часть российских золотовалютных резервов. Как отмечено выше, роль Китая в торговле российскими сырьевыми товарами резко возрастёт. КНР практически вчистую выигрывает контроль над рынками России, Белоруссии, частично признанных республик Донбасса и – с высокой степенью вероятности – той части Украины, которая будет находиться под контролем Вооружённых сил РФ. Заметим, что в совокупности это основная часть экономического потенциала бывшей сверхдержавы – СССР. Условия конкуренции на рынках других стран ЕАЭС также будут выигрышными для Китая, а не для Запада. За пределами постсоветского пространства в синоцентричную зону глобальной экономической циркуляции на первых порах могут войти Пакистан, Афганистан, Иран, Сирия, Мьянма, ряд африканских стран, латиноамериканские государства боливарианской альтернативы. В перспективе одного десятилетия в рамках этой зоны циркуляции сформируется автономная техноэкономическая платформа на основе китайских и – по некоторым позициям – российских технологий. Наложенные ещё прежними американскими администрациями санкции, которые ограничивают трансфер многих современных технологий в Китай и Россию, запустили этот процесс. Также произойдёт сегментация цифрового пространства, обусловленная установлением разных технических стандартов, стандартов конфиденциальности, механизмов контроля доступа программ в сеть, средств защиты и базовых принципов регулирования интернета[15].

Между двумя зонами глобальной экономической циркуляции появятся связующие звенья, интерконнекторы, в качестве которых могут выступать регионы со специальным статусом, государственные и корпоративные акторы, заинтересованные в извлечении максимальных доходов из опосредованного ими перетока ресурсов, технологий, капиталов между двумя зонами. Более того, на первых порах даже сам Китай попытается выступать и в роли интерконнектора, поскольку значительная часть его корпораций и банков постараются сохранить ориентацию на ведение бизнеса с США, ЕС, Австралией и Японией. В то же время другая часть его бизнес-структур перейдёт на операции в юанях, рублях, прочих «ресурсных» валютах, укрепляя зону глобальной экономической циркуляции, альтернативную западной. Другие страны-интерконнекторы (вероятно, такую роль попробуют примерить Индия, Турция, Саудовская Аравия, ОАЭ, Египет, ЮАР, крупные страны Юго-Восточной Азии и Латинской Америки), помимо использования новых экономических возможностей, постараются политически капитализировать свою экономическую роль, укрепляя суверенитет и многовекторность в отношениях с основными центрами силы. Возможно, обретёт второе дыхание и Движение неприсоединения. 

«Пусть сильнее грянет буря…»?

Миропорядок Z – новое состояние, из которого нет пути назад. Прежде всего – для России, даже если специальная военная операция завершится бесспорной победой. Это не значит, что по отдельным направлениям экономического взаимодействия не произойдёт восстановления. Можно представить себе частичный или полный отказ западных акторов от блокировки SWIFT для российской банковской системы. Но, если к тому моменту будут отлажены российско-индийская и российско-китайская системы платёжных сообщений, появятся все основания и далее использовать их в качестве основных, а SWIFT – только как вспомогательной. Понеся серьёзнейшие финансовые и экономические потери от обрыва связей с экономикой Запада, Россия вряд ли захочет расстаться с той степенью вынужденной свободы, за которую ей придётся заплатить слишком высокую цену. К тому же изоляция и самоизоляция от финансово-экономической системы Запада станет дополнительной страховкой от наиболее тяжёлых эксцессов кризиса, которым будет сопровождаться переход к модели двойной глобальной циркуляции. Антагонизм с США и его оборотная сторона – всестороннее сотрудничество с Китаем и другими незападными игроками – будут не просто внешнеполитической константой, они определят суть онтологической безопасности граждан России и жителей связанных с ней государств и территорий на протяжении жизни не менее чем одного поколения.

Пути назад не будет ни для Китая, ни для Запада, ни для других акторов глобальной политики.

Уже первые экономические последствия специальной военной операции и «адских санкций» приведут к тому, что политические силы и лидеры, находящиеся сейчас у власти в странах Запада, в ближайшие пару лет потерпят тяжелейшие электоральные поражения (возможно, до прихода этой волны успеет переизбраться лишь Эммануэль Макрон, но уже парламентские выборы в июне существенно изменят расклад сил во Франции). Если же мировая экономика явно начнёт переформатироваться по модели двойной циркуляции, глубинные структурные изменения неизбежно вызовут более тяжёлый упадок, чем Великая рецессия 2008 года. Продовольственный кризис уже налицо, и участникам БРИКС имеет смысл не откладывая начать прорабатывать комплекс мер, позволяющих предотвратить голод и социально-политическую дестабилизацию в критически важных странах глобального Юга. Впрочем, полностью избежать шока продовольственной инфляции и реального сокращения физических объёмов продукции растениеводства и животноводства не удастся. Китаю и России в этих обстоятельствах целесообразно согласовать общие подходы, позволяющие заставить заплатить за последствия продовольственного кризиса в первую очередь США и другие страны Запада.

Становление нового миропорядка будет сопровождаться борьбой за глобальный Юг. У Вашингтона осталось немного позитивных стимулов обязать «остальных» (в смысле, который вкладывает в это слово Фарида Закария[16]) продолжать следовать в своём фарватере. Используется преимущественно экономическое и политическое принуждение. На этом фоне России необходимо акцентировать антиколониальную и антигегемонистскую направленность своей политики. Более важно, однако, что возможность долгосрочных позитивных изменений для многих стран глобального Юга будет связана именно с переходом к двойной циркуляции, с выстраиванием новых логистических цепочек и цепочек добавленной стоимости, с возможностью изменить положение соответствующей страны в системе мирохозяйственных связей.

С точки зрения глобального противоборства успех (либо неуспех) специальной военной операции, а также способность (либо неспособность) России выстоять под напором санкций и других разновидностей прокси-войны со стороны коллективного Запада будет означать, что сейчас мощным силовым ударом можно (либо нельзя) изменить геополитическую реальность. Этот опыт будет исключительно важен для стран, претендующих на международную субъектность и стремящихся защитить свои интересы на региональном или глобальном уровне. Но при всей значимости факта возвращения к hard power в XXI веке более существенным окажется запуск процессов временной хаотизации и последующей перестройки геоэкономического порядка. И Россия, похоже, уже в той стадии борьбы с доминированием Запада, когда думать о последствиях поздно, а приближение шокового момента геоэкономической трансформации становится желанной перспективой.

* * *

С определённым опозданием большинство граждан России начинает осознавать, что на кону само существование страны как единого, целостного, самостоятельного и независимого государства. Приходит понимание, что предстоит длительная борьба, для успеха которой пожертвовать придётся многим. В этом смысле расчёты внешних сил на внутреннюю дестабилизацию России пока выглядят иллюзорными. Однако власть должна понимать, что и к ней требования начнут возрастать. Едва ли запрос «глубинного народа» будет направлен на установление плюралистической демократии и либерализацию политического режима. Зато социальная справедливость, негативное отношение к дискредитировавшим себя элитам, требования разблокировать социальные лифты для тех, кто способен быть полезным в условиях острейшего противоборства с Западом и, напротив, очистить систему управления от множества бездарных и коррумпированных функционеров – та основа чрезвычайного социального контракта, который в той иной форме потребуется заключить для сохранения России на стадии перехода к миропорядку Z.

Read Full Article

В конце июня 2021 г. спутниковые снимки показали, что Китай строит 120 шахт для межконтинентальных баллистических ракет (МБР) в пустыне Гоби. Спустя несколько недель стало известно, что ещё 110 шахт возводятся в Хами (Синьцзян-Уйгурский район). В сочетании с другими планами эти факты говорят о кардинальном изменении подхода КНР к ядерному оружию.

На протяжении десятилетий страна сохраняла относительно небольшие ядерные силы, но сейчас, по оценкам американских спецслужб, арсенал будет увеличен в четыре раза – до тысячи боезарядов к 2030 году. Тогда Китай будет существенно опережать другие ядерные державы, исключая Россию и США. Вряд ли Пекин на этом остановится, учитывая обещание председателя КНР Си Цзиньпина создать к 2049 г. вооружённые силы «мирового класса» и его отказ вступать в переговоры по контролю над вооружениями.

Значимость этих усилий сложно переоценить. Разрабатывая ядерный арсенал, который скоро сможет соперничать с российским и американским, Китай не просто отказывается от многолетнего статуса небольшой ядерной державы, он разрушает биполярную ядерную систему. На протяжении 73 лет после первого ядерного испытания СССР эта система, при всех её недостатках и моментах ужаса, позволяла избегать ядерной войны.

Приближаясь к паритету с двумя существующими ядерными державами, Китай возвещает о смене парадигмы: возникает нечто менее стабильное – трёхполярная система.

В этом мире возрастает риск ядерной гонки вооружений, а у государств появляется больше стимулов прибегнуть к ядерному оружию в момент кризиса. При наличии трёх великих ядерных держав-соперниц многие факторы, обеспечивавшие стабильность биполярной системы, станут неактуальными или менее надежными.

Соединённые Штаты не смогут помешать Китаю войти в число ведущих ядерных держав, но американские стратеги должны попытаться смягчить последствия. Для начала Вашингтону надо модернизировать ядерное сдерживание. Кроме того, необходимо разработать новые подходы к балансу ядерных сил и к тому, как в гораздо более сложной стратегической обстановке обеспечивать сдерживание и сохранять ядерный мир.

Любители уличных перестрелок

Во времена холодной войны Советский Союз и США сосредоточили ядерные стратегии исключительно друг на друге. Арсенал каждой супердержавы превышал 20 тысяч боезарядов, что сводило на нет арсеналы малых ядерных держав – Китая, Франции, Израиля и Великобритании, у которых насчитывалось несколько сотен боеголовок. После холодной войны Россия и Америка договорились сократить стратегические вооружения до 1550 боеголовок, что по-прежнему обеспечивало им комфортное преимущество над другими странами, обладающими ядерным арсеналом.

Биполярная система не ликвидировала риск ядерной войны, зато позволяла избежать Армагеддона.

Два основных компонента системы – паритет и взаимное гарантированное уничтожение (MAD). Инициировав переговоры об ограничении стратегических вооружений в 1969 г., Москва и Вашингтон делали акцент на поддержании паритета, т.е. арсеналов одинакового размера. Он служил средством сдерживания и поддержания стабильности в кризисной ситуации – обеспечивал отсутствие стимулов использовать ядерное оружие даже в условиях огромного стресса. Ядерные силы одинакового размера, а также существенное преимущество над другими ядерными государствами давали двум супердержавам равный статус. Это было особенно важно для Соединённых Штатов, стремившихся не допустить удара СССР не только по своей территории, но и по союзникам и партнёрам, которым Вашингтон предлагал ядерный зонтик в рамках расширенного сдерживания. У этих государств ни в коем случае не должно было возникнуть впечатление, что по ядерному арсеналу Вашингтон уступает Москве.

Поскольку советский арсенал продолжал расти в начале холодной войны и особенно после разработки термоядерного оружия, американские стратегии искали способы укрепить сдерживание. Ключевым фактором усилий стала концепция гарантированного уничтожения, согласно которой арсенал США должен был выдержать неожиданный опережающий (первый) удар СССР и затем нанести разрушительный ответный (второй) удар, который положил бы конец Советскому Союзу как функционирующему государству. (В 1964 г. министр обороны Роберт Макнамара оценивал, что необходимо сохранить 400 боезарядов для гарантированного уничтожения при ответном ударе, которое он определял как способность ликвидировать четверть населения и половину промышленных мощностей Советского Союза.) Позже стратеги ввели термин «взаимное гарантированное уничтожение» для описания ситуации, когда оба конкурента обладают подобными возможностями. Физик Роберт Оппенгеймер, возглавлявший разработку атомной бомбы, сравнил подобное апокалиптическое противостояние с двумя скорпионами в бутылке – каждый способен убить другого, но только рискуя жизнью.

Однако поддержание способности уничтожить крупные города и промышленную инфраструктуру противника в ответ на ядерную атаку не гарантировало, что сдерживание сработает в любой ситуации. При каких условиях рациональный лидер решит применить ядерное оружие в конфликте? Один из авторов теории игр и нобелевский лауреат Томас Шеллинг отмечал, что при определённых обстоятельствах инициирование ядерной войны может рассматриваться в качестве рационального шага. По мнению Шеллинга, вместо того чтобы вести себя как скорпионы в бутылке, две великие ядерные державы могли атаковать друг друга как любители пострелять на пыльных улицах городов Дикого Запада, где преимущество получает тот, кто первым выхватит оружие. Такая ситуация произойдет, если одна из держав будет ощущать «страх оказаться второй, не применив оружие первой», писал Шеллинг. Страх стал особенно острым, когда благодаря новейшим разработкам в наведении баллистических ракет СССР и США получили возможность наносить контрудар по ядерному арсеналу противника, потенциально подрывая эффективность ответного удара.

Страхи усугубились, когда появились ракеты с разделяющимися головными частями индивидуального наведения на цель (MIRV). Поскольку каждая ядерная боеголовка такой ракеты способна поразить отдельную цель, возникла перспектива, что атакующий сможет одной ракетой уничтожить несколько аналогичных ракет противника прямо в шахтах или военно-морскую базу, где находятся подлодки, оснащённые МБР с сотнями боеголовок, или десятки стратегических бомбардировщиков на одной базе. В военной терминологии атакующий имел теперь очень выгодное соотношение стоимости средства поражения и поражаемого объекта – можно было уничтожить десятки боезарядов противника, использовав лишь несколько своих, и таким образом значительно изменить баланс, существовавший до атаки.

В такой ситуации у жертвы остается два непривлекательных варианта ответа. Можно было использовать большую часть оставшихся боезарядов, чтобы нанести аналогичный удар по арсеналу агрессора. Однако шансы на успех незначительны, поскольку ядерные силы агрессора останутся нетронутыми, так как вместе с системами ПВО и ПРО будут приведены в полную боевую готовность. Кроме того, в результате ответного удара жертва рискует лишиться достаточного арсенала для гарантированного уничтожения. Если же жертва решит нанести разрушительный удар по экономике и населению агрессора, это станет самоубийственным шагом, так как повлечёт за собой MAD, спровоцировав ответ противника, который сохранил собственные силы гарантированного уничтожения. Поэтому жертве придётся остановиться на третьем варианте – сохранить оставшиеся ядерные силы для сдерживания атаки на экономику и население. Но в этом случае атакующий получит значительное преимущество по ядерным силам для дальнейшего давления и агрессии.

«Страх оказаться вторым» заставлял СССР и США держать часть ядерных сил в состоянии повышенной готовности – так называемого «пуска по предупреждению». Целью было повысить риски для атакующего, поскольку уязвимые силы могли нанести удар до уничтожения. Такой подход имел свои опасности: несколько раз в период холодной войны американские и советские силы были близки к нанесению ядерного удара из-за ошибочного срабатывания систем раннего предупреждения. Тем не менее общая стабильность биполярной модели помогала избегать ядерного конфликта почти семьдесят лет.

Три скорпиона вместо двух

Приобретение Китаем статуса великой ядерной державы разрушит хрупкое равновесие. До недавнего времени правительство КНР, казалось, было вполне удовлетворено минимальными силами сдерживания в несколько сотен боезарядов. Теперь, однако, оно движется в совершенно ином направлении. Помимо строительства шахт идёт разработка новой МБР, способной нести до 10 ядерных боеголовок MIRV. Увеличение количества пусковых шахт и ракеты с разделяющимися головными частями позволят Китаю ещё расширить арсенал наземного базирования – три тысячи боезарядов, если эти ракеты просто попадут в шахты. Пекин также модернизирует баллистические ракеты для подводных лодок и стратегических бомбардировщиков с прицелом на создание триады средств доставки ядерного оружия – земля, море, воздух, до сих пор такими возможностями обладали только Россия и Соединённые Штаты.

Ядерная стратегия в трёхполярной системе заставляет задуматься о вызовах, ассоциирующихся с задачей трёх тел в астрофизике. Задача попытаться спрогнозировать движение трёх небесных тел на основе их изначальных позиций и скорости. В системе двух небесных тел такой прогноз сделать легко. Но когда задействованы три тела, общего решения нет (если только хотя бы одно тело не имеет гравитационного притяжения, которое минимально в сравнении с двумя другими). Поскольку будущие позиции тел затрудняют решение задачи, систему трёх тел можно назвать хаотичной. Точно так же с появлением трёх ядерных держав-соперников некоторые ключевые аспекты биполярной системы разрушатся, а вот «страх оказаться вторым», если не нанести удар первым, скорее всего, возрастёт.

Начнем с того, что, если Китай, Россия и США будут обладать значительными ядерными арсеналами, каждой державе придётся прилагать усилия, чтобы сдерживать не одного, а двух противников. С этой точки зрения показательна китайская концепция сдерживания – «вэйшэ». Она более широкая, чем традиционное западное определение сдерживания, и включает две разные цели. Первая по аналогии с западной концепцией подразумевает удержание оппонента от определённых действий. Однако вторая цель – принудить оппонента к действиям, на которые он в противном случае не пошёл бы. Иными словами, вэйшэ включает западную концепцию наступательного сдерживания.

Можно предположить, что Китай ставит для своих ядерных сил более амбициозные цели, чем американские политики.

Возникает вопрос: как Компартия Китая будет использовать свои ядерные возможности в целях принуждения? Целями могут стать союзники Вашингтона.

В годы холодной войны американские администрации старались продвигать коллективную оборону и препятствовать ядерному распространению, убеждая союзников укрыться под ядерным зонтом Соединённых Штатов. Вашингтон обещал: если Москва подвергнет любого из союзников ядерному удару, США ударят в ответ. Однако в трёхполярной системе надёжность американского ядерного зонтика может быть подорвана, так как Вашингтону придётся сохранять арсенал для противодействия угрозам со стороны двух крупных ядерных держав. Если ядерные гарантии Вашингтона ослабнут, ключевые союзники, такие как Германия, Япония и Южная Корея, окажутся уязвимы для давления со стороны Китая и России – или сами будут стремиться к обладанию ядерным оружием.

Здесь мы подходим к проблеме паритета. В трёхполярной системе каждая держава просто не в состоянии поддерживать ядерный паритет с арсеналами двух других соперников. Представим, к примеру, что Китай разместил такое же количество ядерных боеголовок, как Россия и США: 1550 единиц. Американские стратеги придут к выводу, что теперь им нужно дополнительно 1550 боезарядов, чтобы достичь паритета с ядерными силами Китая и России вместе взятыми. Того же самого захотят и российские военные. Китай, достигнув паритета с двумя великими ядерными державами, не захочет терять новый статус – тогда трёхполярная система рискует скатиться к безумной гонке вооружений, где все постоянно стремятся к паритету, который недостижим.

То же самое касается MAD. Представим, что Россия и США имеют по 1550 развернутых ядерных боеголовок в соответствии с Договором СНВ-3, а 400 боеголовок по-прежнему достаточно для гарантированного уничтожения. 1550 боезарядов Соединённым Штатам достаточно, чтобы сохранить 400 единиц после неожиданного удара России. В трёхполярной системе такого оставшегося арсенала будет уже мало. Если, например, Китай нанесет неожиданный удар по американскому арсеналу, США смогут использовать оставшиеся 400 боезарядов сил гарантированного уничтожения для ответного удара по Китаю, но тогда у них не будет достаточно сил, чтобы уравновесить арсенал России. Чтобы обеспечить гарантированное уничтожение Китая и России, США нужно в два раза больше боезарядов – 800, соответственно, изначальный арсенал тоже должен быть в два раза больше. То есть если Пекин и Москва заморозят свои арсеналы на 1550 единицах, то Вашингтону понадобится увеличить свой до 3100 единиц. Ожидать, что соперничающие державы примут такую ситуацию, почти фантастика.

Конечно, мысленный эксперимент используется лишь для иллюстрации. Например, можно создать силы гарантированного уничтожения на подлодках с баллистическими ракетами, которые пока очень трудно обнаружить и поразить. Но субмаринам в конце концов придётся вернуться на базу, и тогда боезаряды станут уязвимыми (если их не применят раньше). Более того, поскольку три державы имеют разное население и географию, требования по созданию сил гарантированного уничтожения тоже будут отличаться. Население и экономическая инфраструктура России сходны с американскими, а вот в сравнении с Китаем население США – лишь небольшая часть. Поэтому при прочих равных факторах силы гарантированного уничтожения – для нанесения разрушительных ударов по двум противникам – должны быть значительно больше, чем у Китая и США. Но вряд ли Пекин или Вашингтон примут эти доводы, если Москва начнёт увеличивать свой арсенал.

Воинственные диктаторы

При наличии трёх великих ядерных государств сдержать опережающий удар в кризисной ситуации тоже станет сложнее. Начнем с того, что стратегии по преодолению «страха оказаться вторым», возможно, станут иллюзорными. Представим, что КНР, Россия и США имеют приблизительно равные арсеналы. На первый взгляд ситуация напоминает уже упомянутых трёх скорпионов в бутылке, когда даже успешная атака одного скорпиона на другого увеличивает риск, что атаковавший станет жертвой третьего скорпиона. Если, к примеру, Китай атакует Соединённые Штаты, он потратит на это часть своего арсенала, следовательно, возможности сдерживать атаки России уменьшатся. Казалось бы, у всех трёх держав должны ослабеть стимулы ударить первым.

Однако проблема «оказаться вторым» не подразумевает выбора между атаковать и столкнуться с угрозой контрудара гарантированного уничтожения, с одной стороны, не атаковать и не быть атакованным – с другой. Любители пальбы считают, что нужно стрелять первым, иначе будешь убит. Кроме того, теперь будет второй соперник с ружьём, который с лёгкостью использует ситуацию против вас, коль скоро вы справились с первым противником, но получили ранение. Поэтому в кризисной ситуации, если США будут подозревать, что атака Китая на их ядерный арсенал неминуема, они посчитают невыгодным для себя не только не атаковать Китай первыми, но также могут прийти к выводу, что это делает их потенциально более уязвимыми для удара России. Даже если после атаки КНР Соединённые Штаты сохранят возможности гарантированного уничтожения Китая и России, они будут более подвержены давлению и агрессии со стороны обоих противников. Более того, угроза, которую представляют для Америки две враждебные великие ядерные державы, может убедить американских союзников в том, что ядерный зонт, защищавший их долгое время, дал серьёзную течь.

Появление третьей ядерной державы, недемократической, как и Россия, станет дополнительным элементом нестабильности. Кризис на Украине уже продемонстрировал риски, которые может представлять лидер с неограниченной властью. При отсутствии кардинальных изменений в политических системах Китая и России контроль над крупнейшими в мире ядерными арсеналами в двух из трёх случаев останется в руках единоличных правителей, которым фактически не нужно советоваться с другими. В демократических системах правительства включают в себя механизмы принятия взвешенных решений, которые ограничивают импульсивность лидеров, готовых рисковать. Однако диктаторы могут посчитать собственное выживание и выживание режима более важным, чем сохранение государства. Как предупреждал Уинстон Черчилль, ядерное сдерживание «не распространяется на случаи умалишённых или диктаторов в состоянии, в каком находился Гитлер в последние дни в бункере».

Дело не в том, что ядерная война неизбежна в условиях трёхстороннего соперничества Китая, России и США, просто в кризисных ситуациях поддерживать стабильность будет гораздо сложнее, чем сейчас. Сегодня кажется преувеличением, что великая ядерная держава решит атаковать приблизительно так же вооружённого противника, но если не понять мотивы, которые могут скрываться за атакой, последствия будут катастрофическими. Как отмечал Макнамара, «безопасность Соединённых Штатов зависит от умения продумать худший из возможных сценариев и способности подготовиться к нему». Его точку зрения разделял эксперт по контролю над вооружениями Брюс Блэр, утверждавший: сдерживание «должно оставаться жёстким в любых условиях, включая наихудшие сценарии, когда неожиданные масштабные удары приводят к уничтожению стратегических сил противника в подземных шахтах, укрытиях для подлодок и на авиабазах».

Задача N тел?

Реализуя свои ядерные амбиции, Китай может подтолкнуть другие страны к созданию собственных арсеналов. Например, в свете более масштабной ядерной программы КНР Индия как её соперник получит мотивацию для значительного наращивания своих ядерных сил, Пакистану придётся сделать то же самое. На фоне неопределённости по поводу ядерного сдерживания их примеру могут последовать такие американские союзники, как Япония и Южная Корея. В этих условиях достичь стабильности будет ещё сложнее. В астрофизике такую ситуацию называют задачей N тел – необходимо спрогнозировать движение произвольного числа небесных тел, и найти решение ещё сложнее, чем в случае с тремя телами.

При появлении трёхполярной ядерной системы проблема в том, как помешать другим странам наращивать арсеналы.

Звучит странно, но соглашения по контролю над вооружениями, устанавливающие относительно низкие лимиты развёрнутых боеголовок, как Договор СНВ-3, могут уменьшить стабильность, поскольку минимизируют барьеры для других стран, стремящихся к статусу великих ядерных держав. Если бы Китай, к примеру, подписал Договор СНВ-3 с ограничением в 1550 боеголовок, порог оказался бы достижим для Индии или Пакистана. Ядерным державам второго эшелона не придётся догонять Китай, Россию и США по размеру ядерного арсенала. Даже если эти государства увеличат арсеналы до 500 боеголовок, это привнесёт в систему существенную нестабильность. К примеру, Соединённым Штатам придётся разрабатывать эффективные методы сдерживания не только Китая и России, но и Пакистана, КНДР или обоих сразу. Учитывая близость этих стран с Китаем, в Пекине могут посчитать разумным помочь им в наращивании ядерных арсеналов в обход лимитов СНВ-3.

Как ни парадоксально, одним из возможных путей сдерживания ядерных амбиций КНР и недопущения появления проблемы N тел может стать наращивание ядерных арсеналов Китаем, Россией и США. Если бы каждая из них поддерживала численность ядерных сил на уровне, близком к советскому или американскому во время холодной войны, или к тому, что прописан в первом соглашении по СНВ – шесть тысяч боеголовок, три державы создали бы более высокий барьер для других стран.

Возможно и появление новой биполярной системы. Как показало бравирование Москвы своими ядерными возможностями в ходе конфликта на Украине, сейчас Россия вряд ли позволит исключить себя из числа великих ядерных держав. Но если в России продолжится экономический спад в сравнении с ситуацией в Китае и США, эти двое способны выйти на более высокий уровень боезарядов, чем Россия обладает сегодня, и она не сможет или не захочет поддерживать темп гонки вооружений. В этом случае Пекину и Вашингтону придётся тщательно прокладывать путь к новому биполярному равновесию, преодолев сначала период относительной нестабильности с тремя великими ядерными державами.

Больше корзин и больше яиц

Идеи, представленные здесь, – лишь первый шаг к определению вызовов, связанных с трёхполярной ядерной системой. Учитывая факторы неопределённости, Соединённым Штатам будет выгодно сохранить все допустимые возможности. Для начала администрация Байдена должна рассмотреть планы по замене устаревших элементов ядерной триады (возраст некоторых уже превышает полвека) и поставить на вооружение новые ракеты, субмарины и бомбардировщики.

Даже сейчас США в позиции догоняющего – Китай и Россия уже начали широкомасштабные программы модернизации.

Модернизация позволит Соединённым Штатам поддерживать паритет с каждым из конкурентов, если не с двумя вместе взятыми. Хотя нынешний план модернизации американских ядерных сил привязан к реалиям биполярной системы, его вполне можно адаптировать к вызовам трёхполярности. Согласно нынешней программе Вашингтона, линии производства ракет наземного базирования, подлодок, оснащённых баллистическими ракетами, и стратегических бомбардировщиков продолжат работу до середины 2030-х годов. У Пекина и Москвы сохранится стимул вести переговоры о лимитах для ядерных арсеналов, когда они увидят модернизированные американские силы сдерживания вместо морально устаревших, а надежность всего вооружения под вопросом. Готовые производственные линии позволят США расширить свои силы до более высокого уровня в ответ на действия Китая или России в случае необходимости или с целью повышения барьера для малых ядерных государств, чтобы помешать им наращивать свои арсеналы.

Существуют шаги, которые способны предпринять все три государства, чтобы уменьшить риски первого удара в момент кризиса. Потенциальный атакующий должен понимать, что потратит больше вооружений, чем потеряет жертва. Один из способов достижения цели – больше использовать ракеты наземного базирования с одной боеголовкой. Считается, что в случае с ракетами в шахтах атакующий должен затратить по меньшей мере две боеголовки, а возможно, и четыре на каждую шахту, чтобы успех был гарантирован. Если атакующий должен потратить в два-четыре раза больше боеголовок, чтобы уничтожить один боезаряд противника, нанесение удара становится менее привлекательным. Проще говоря, атакующий сталкивается с перспективой растратить арсенал в первом ударе по противнику. Чем масштабнее атака, тем больше диспропорция, причём в пользу жертвы.

Этот подход эффективен для ракет наземного базирования с одной боеголовкой, для других элементов ядерной триады он не работает. В случае с подлодками в нескольких подводных «корзинах» находится много ядерных «яиц». Главный вклад субмарин в сдерживание и стабильность – их способность избежать обнаружения во время похода. В порту же они становятся лёгкой добычей. Их уязвимость можно снизить, но незначительно, если распределить ракеты и боеголовки между большим количеством подлодок и каким-то образом держать больше субмарин в походах, а не на базе. Как и подлодки, стратегические бомбардировщики несут на борту много ракет, и их трудно обнаружить в воздухе, на авиабазах они тоже становятся лёгкой добычей.

Благодаря программе модернизации триады Соединённые Штаты смогут справиться с этими факторами. Ракеты наземного базирования новейшего поколения предназначены для одной боеголовки. Новый класс субмарин будет нести меньше ракет, чем их предшественники. Планом модернизации предусмотрено, что в составе триады будет больше стратегических бомбардировщиков, чем сейчас. Таким образом, появится возможность размещать меньше ядерных боезарядов в одном средстве доставки, а значит, удар по ним станет менее ценным.

Тенденции в Китае и России менее оптимистичны. Оба государства увеличивают количество боезарядов в каждой ракете наземного базирования. МБР, которые уже развернул Китай, могут иметь до десяти боеголовок. Разрабатываемая Россией баллистическая ракета сможет нести до пятнадцати боеголовок. Каждая ракета может быть вооружена одной боеголовкой, но, с точки зрения США, проблема в том, что Пекин или Москва смогут быстро добавить дополнительные боеголовки и изменить баланс сил, этот феномен известен как внезапный резкий рост. Ракеты с большим количеством боеголовок становятся привлекательной мишенью – несколько боезарядов можно уничтожить одной ракетой, поэтому такие китайские и российские носители будут особенно эффективны при первом ударе или в случае рискованного «пуска по предупреждению». Значит, американские силы сдерживания нужно сделать максимально непривлекательной целью.

Новое определение сдерживания

Более полувека мы жили в мире с двумя великими ядерными державами. Биполярная система, хотя никогда не была такой стабильной, как казалась, всё-таки позволяла избегать применения ядерного оружия. Но сейчас она уходит в прошлое, а новая, трёхполярная, вероятно, будет более хрупкой и непредсказуемой, чем предшественница. В этой нестабильной новой стратегической обстановке важно, чтобы Соединённые Штаты определили новые вызовы и быстро на них отреагировали. Нужно продолжать реализацию планов по модернизации сил ядерного сдерживания. Но также потребуются интеллектуальные усилия лучших стратегических умов, чтобы найти способы смягчить растущую нестабильность. В приоритете должны находиться методы предотвращения эрозии основных стабилизирующих элементов биполярной системы – паритета и MAD. Кроме того, нельзя допустить, чтобы трёхполярная система трансформировалась в более хаотичную, с множеством крупных ядерных держав. Прежде всего нужно пересмотреть стратегии сдерживания и противодействовать вызовам, которые представляет политика вэйшэ Пекина, – безопасность США и их союзников необходимо повышать, а не подрывать.

Опубликовано в журнале Foreign Affairs № 3 за 2022 год. © Council on foreign relations, Inc.

Read Full Article